Мазурик
Глава 1
Глава 1
(Интерлюдия)
Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость.
Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев.
А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель.
— Гляньте, Степан Иваныч… Сукно добротное. Солдатское, почти новое…
Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку.
— Добротное? — гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. — Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам!
Из толпы высунулся Гришка-Фонарь — вертлявый, юркий, с крысиной мордочкой. Подыграл хозяину:
— Да-да! Дрянь сукно! Гнилое! Я сам такие на свалке видел!
Пропойца побледнел, но сдержался:
— Степан Иваныч, да я ж три рубля всего и прошу-то…
— Три⁈ — Пыжов расхохотался, и жирные щеки его затряслись. — Целковый. И то из милости.
— Но…
— Проваливай! Не нравится — иди к другим!
Интеллигентик понуро взял шинель и поплелся прочь. Пыжов облизал губы, довольный. Еще пять минут, и голодранец вернется, согласится на названную цену. Нутро-то просит…
Так всегда бывало.
Чуть в стороне Матрена, необъятная баба с сизым носом и синими венами на шее, разливала по мискам серую жижу из черного горшка.
— Копейка — миска! — орала она хриплым голосом. — Горячая, жирная!
Пьяница, шатаясь, протянул семишник. Матрена плеснула ему половник, и мужик принялся хлебать, давясь и кашляя.
Сенная жила. Обманывала. Воровала. Жрала сама себя.
И вдруг…
Из толпы выскочили фигуры. Юркие, быстрые, с лицами, замотанными грязными тряпками по самые глаза. Человек пять, может, семь — не разобрать в сутолоке.
Они просто появились, будто из ниоткуда — и подбросили в воздух пригоршни чего-то серо-бурого.
Порошок взметнулся облаком, повис над рядами. Ветер подхватил его, понес над головами.
Пыжов раскрыл рот, чтобы гаркнуть:
— Эй вы! Какого…
И вдохнул.
Мгновенный спазм. Будто раскаленные иглы вонзились в горло, в нос, в легкие. Глаза взорвались болью, слезы хлынули потоком. Пыжов согнулся пополам, кашляя так, что едва не вырвало.
Гришка-Фонарь завопил, хватаясь за лицо:
— Ослеп! Я ослеп! Горю!
Толпа дернулась, как потревоженный улей. Кто-то чихнул. Потом еще кто-то. Через секунду площадь превратилась в канонаду чихов и воплей.
— Пожар!
— Холера!
— Чума! Чума идет, братцы!
Облако серо-бурой пыли висело над рядами, оседая на лицах, забиваясь в зенки и глотки. Люди терли глаза грязными кулаками, только размазывая едкую дрянь. Кашляли, плевались, шарахались в стороны, наталкиваясь друг на друга.
А фигуры в платках работали.
Одна скользнула к согнувшемуся Пыжову. Тот охнул, впившись взглядом в безумные глаза налетчика. Молодой, наглый взгляд, заметный шрам через бровь. Быстрый рывок — и тугой кошелек исчез с пояса, а с прилавка исчезли серебряные часы с цепочкой, недавно «отжатые» у лопоухого студентика в сломанных очочках.
Другая юркая фигура сдернула с прилавка охапку лучшего сукна — то самое, что Пыжов скупил сегодня утром за копейки, и связку яловых сапог — почти новых, только вчера выменянных у гвардейского каптенармуса.
Третий тут же стырил две пары ботинок — обычных и лаковых. В общем, прилавок барыги буквально опустел.
Еще один вор опрокинул горшок Матрены. Серая жижа разлилась по земле.
Тетка рядом безудержно чихала, пока ее выручка из просторного кошеля перекочевывала в карман молодого мазурика.
Все это происходило в слепящем, кашляющем хаосе. Налетчики двигались быстро, слаженно, будто репетировали.
Кто-то кричал «хватай их» — да куда там! Стоило лишь дернуться в сторону наглых грабителей — в лицо летела очередная порция непонятной дряни…
А потом они исчезли. Растворились в толпе так же внезапно, как появились. Будто их и не было…
Ветер понемногу разносил облако. Чихание стихало, сменяясь безудержной бранью. Матерясь на чем свет стоит, люди приходили в себя — красные, в соплях и слезах, с распухшими веками.
Пыжов выпрямился, хватая ртом воздух. Лицо его было багровым, глаза в красных прожилках, как у кролика. Он машинально хлопнул себя по поясу.
Пусто.
— Кошель! — заорал он благим матом. — Кошель украли! Да твою мать! Суки! Выродки!
Огляделся.
— Ограбили! Ограбили, ироды! — завопила Матрена, рыдая над опрокинутым горшком. — Средь бела дня!
Соседка-торговка, у которой сперли связку шалей, билась в истерике.
— Сапоги! Сапоги-то какие унесли! — продолжал разоряться Пыжов, вырывая у себя остатки волос. — Свое, кровное украли!
Гришка-Фонарь сидел на земле, утирая распухшее лицо. Хрипел, плакал, матерился.
Площадь гудела. Кто-то бегал, пытаясь найти виноватых. Кто-то причитал над своим товаром. Явившийся на шум городовой только глаза тер и чихал — облако зацепило и его.
Пыжов стоял посреди разгрома, сжимая кулаки.
— Найду! — клялся он, брызгая слюной. — Найду этих гадов и своими руками…
Но кого искать? Они все были безликими. Рожи в платках. Как призраки!
Вор украл у вора. И ограбленный вор был теперь страшно возмущен несправедливостью мира.
* * *
Мы уходили дворами, петляя по лабиринту Лиговки, как стая нашкодивших котов. Воздух в легких свистел, горло драло от перца, который, казалось, въелся в саму ткань города, но настроение было — хоть в пляс пускайся. Адреналин, смешанный с шальной радостью удачи, бил в голову крепче любого вина.
— Видал⁈ Видал, как он взвыл⁈ — захлебывался восторгом Кремень, вытирая слезящиеся глаза грязным кулаком. — А этот, толстый… Как рыба на берегу, рот разевает, а сказать ничего не может!
— А баба как орала! Коврига опрокинулась, юшка течет… умора! — зло захихикал Кот.
Сивый, сопя как паровоз, тащил на горбу свернутый в трубу тюк сукна. За ним рыжий и Упырь перли стыренную обувь и шали. Я шел замыкающим, можно сказать, налегке, то и дело оглядываясь. Хвоста не было. Рынок остался позади, погруженный в хаос, бесконечные чихания, кашель и проклятия.
Добрались до базы без приключений. Ввалились на чердак, сбрасывая ношу на пыльный пол.
— Ну, станишники — разгружай! — скомандовал я.
Мешки разверзлись, исторгнув на свет божий нашу добычу. Куча получилась внушительная: пестрая, пахнущая кожей