Готов биться об заклад, все это тоже ворованное. В тех рядах, где мы «пошалили», другого, считай, и не было.
Кот, скромно улыбаясь, выудил из-за пазухи пухлый кожаный кошель.
— А это, Сеня, само в руку прыгнуло, — промурлыкал он. — Пока клиент глаза тер, я ему «карман пощупал».
Увидев «кожу», я нахмурился. Лишний риск. Щипать покупателей в мои планы не входило — это привлекает лишнее внимание полиции. Но когда Кот вытряхнул содержимое на ящик, ворчать расхотелось. Ассигнации, серебро, медь…
Стоило бы отругать его за самоуправство. Но, с другой стороны, прямо «щипать» покупателей я не запрещал.
Быстро пересчитали деньги из украденного Котом бумажника, смешав их с мелочью из стыренного у торговца кошеля.
— Четырнадцать рублей с копейками, — подвел я итог, сгребая деньги в кучу. — Плюс товару рублей на двадцать, а то и тридцать, если с умом пристроить. Живем, бродяги! Не зря мы к барыгам заглянули, ох, не зря!
В этот момент дверь скрипнула. На чердак поднялся Штырь.
Вид у него был унылый.
Увидев гору добра, Штырь буквально замер. Его маленькие, бегающие глазки расширились, в них полыхнула неприкрытая, жгучая зависть.
— Ничаво себе… — протянул он, подходя ближе и жадно ощупывая сукно.
Раскрыв рот, он слушал похвальбу парней о том, как разбегались торговцы и как мы «шерстили» лавки, и лицо его темнело. Походу, мелкий засранец чувствовал себя сейчас обделенным: чужим на этом празднике жизни.
Взгляд Штыря зацепился за пару лаковых штиблет, которые я вынул из мешка последними. Щегольская обувь, блестящая, с узкими носами.
Рука мелкого тут же потянулась к ботинкам.
— О! Мой размерчик! — воскликнул он, хватая штиблеты. — А то я босой, как собака, ноги сбил…
— Положь на место, — ледяным тоном оборвал его я.
Штырь замер, прижимая обувь к груди.
— Чего это? — вызверился он. — Всем, значит, добыча, а мне шиш? Я тоже в доле!
— Я сказал — положь, — повторил я, глядя ему в переносицу. — Не дорос еще в лаке ходить.
Объяснять ему, дураку, что оборванец в сияющих штиблетах — это красная тряпка для любого городового, что его сцапают на первом же перекрестке, я не стал. Много чести.
Штырь неохотно, с видимой злобой швырнул ботинки обратно в кучу.
— Ладно… А это чего?
Он уставился на серебряные часы-«луковицу» на цепочке, которые держал в руке. Те самые, отцовские часы студента, ради которых все и затевалось.
— «Бока»! — ахнул он. — Серебро! С «веснушками»! Это ж денег стоит немерено! Давай в котел, Пришлый!
Не обращая на него внимания, я спокойно сунул часы во внутренний карман куртки.
— Это не продается.
— Как не продается⁈ — взвизгнул Штырь, и лицо его пошло красными пятнами. — Ты чего, Пришлый? Крысишь? Самое жирное себе? Почему «бока» не в общий⁈ Жилишь, гад⁈
Атмосфера на чердаке мгновенно накалилась. Кремень и остальные насторожились, переводя взгляды с меня на взбешенного Штыря. Вопрос был серьезный. Утайка добычи по всем понятиям смертный грех.
— Это для дела, — процедил я сквозь зубы. — Студенту отдам. У нас с ним уговор.
— Какому такому «штугенту»⁈ — не унимался Штырь. — Мы, значитца, с делами такими на цугундер, того и гляди, загремим, а ты левому фраеру часы даришь?
Так, этот гад меня достал. Неторопливо подойдя к коротышке, я взял его за грудки, рывком приблизил его лицо к своему. Навис сверху, давя тяжелым, немигающим взглядом.
— Слишком много вопросов. Тут спрашиваю я, а ты — отвечаешь! — проговорил я тихо и жестко, вбивая каждое слово, как гвоздь. — И запомни, шкет: когда старшие говорят, ты не вякать должен, а исполнять. Сказано — для дела, значит, для дела. Пасть закрой и брысь под лавку.
Штырь осекся. Я отшвырнул его от себя. Отшатнувшись, он наткнувшись на Сивого. Тот отпихнул его тоже. Недобро поглядывая то на меня, то на блестящие штиблеты в куче тряпья, Штырь, злобно щерясь, отошел в угол.
Когда первый азарт утих, а Кремень с Сивым принялись бережно перекладывать сукно, я поднялся и обвел взглядом присутствующих. В углу, насупившись, сидел Штырь, то и дело бросая косые взгляды на гору добра. Бекас и пара мелких пацанов притихли, чувствуя, что время «праздника» подходит к концу.
— Лафа кончилась, — отрезал я, и голос мой прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. — На Сенную, пока пыль не уляжется, носа не казать. Пыжов сейчас землю носом рыть будет, а городовые в каждом переулке засады на «чихающих» устроят. Нам лишнее внимание без надобности.
Я повернулся к Штырю. Тот вскинул голову, в глазах промелькнуло ожидание — видать, надеялся на еще одно «чистое» дело.
— Займемся свинцом.
Штырь заметно сдулся. Его губы скривились, будто он хлебнул уксуса вместо водки.
— Значит так. — Я перевел взгляд на Бекаса и мелких. — Вы, четверо, ставитесь «на лопату». Штырь — за старшего. Каждую ночь — на вал Семеновского плаца. Копаете до рассвета. Чтобы ни одна душа вас там не видела. Днем все перебираете и моете. Норма — три пуда в день.
— Три пуда⁈ — Штырь не выдержал, вскочил, но тут же вспомнил про штиблеты и мой недавний «инструктаж», и голос его сорвался на сиплый шепот. — Пришлый, да мы там заживо ляжем! Спины же лопнут! Мы вон на Сенном за пять минут кошель сняли… а тут — в грязи ковыряться?
— На Сенном ты в проулке стоял, — напомнил я ледяным тоном. — А теперь делом займешься. Пока лето и тепло, надо брать, что земля дает. Зимой грунт не удолбишь, лопаты о камни поломаем. Это валюта, которая не горит и не портится.
Я смотрел, как Штырь нехотя опускается обратно на тряпье. Он только что видел легкие деньги, лаковые ботинки и триумф, а теперь я снова гнал его в сырую землю, к тяжелому и грязному труду. В его взгляде, который он старательно прятал, копилась не просто обида — там прорастала настоящая, ядовитая злоба.
«Пусть пашут, — мелькнула в голове холодная мысль. — Труд