— Делом, — прогудел он. — Все, как ты велел. По инструменту…
Он сделал паузу, отирая руки о штаны.
— Мы его на Валу перепрятали. Главное, если Кремень со своими вдруг туда сунутся, не найдут теперь, хоть весь вал перероют.
— Правильно, — кивнул я. — Что еще?
— Я бегал к мосту, чай посмотреть да забрать, — подал голос Упырь из темноты. — Аккуратно.
— Ну и? — покосился я на него.
— Там они. Кремень, Штырь и другие. Костер жгут, тряпки сушат. Злые, как черти, друг на друга гыркают.
— Видели тебя?
— Не, — ухмыльнулся Упырь. — Я не сувался. Издали срисовал и ходу. Как ты и говорил — не лез на рожон.
— Молодец. Значит, сидят там, раны зализывают. Пусть сидят. Нам сейчас не до них.
Я прошел к бочке и тяжело опустился на нее.
Левое предплечье дергало немного.
— Сивый, — позвал я. — Вода кипяченая есть?
— Обижаешь. — Здоровяк тут же подхватил наш закопченный чайник. — Горячая еще.
Он плеснул в мятую жестяную кружку.
Я стянул куртку и поморщился, повязка присохла. Пацаны притихли, с тревогой глядя на мои манипуляции. В их мире любая рана могла стать последней. Гангрена косила бродяг почище холеры. Чуть грязь попала — и пиши пропало.
Я стиснул зубы, плеснул теплой водой на повязку, размачивая. Подождал минуту и резким движением сорвал.
Выдохнул сквозь зубы. Осмотрел руку.
Слава богу.
Рана выглядела жутковато — длинный порез, но спокойный. Края розовые, чистые, без той синюшной красноты и отека, которые говорят о заражении. Гноя нет, запаха тоже.
— Ну что там? — с опаской спросил Кот, вытягивая шею.
— Все хорошо, — буркнул я, промывая рану остатками воды. — Не загноилась. Как на собаке заживет.
Сивый протянул мне чистый лоскут светлой бязи.
— Держи. Чистая.
Ловко, одной рукой и зубами, я наложил свежую повязку, затянув узел потуже. Боль сразу притупилась, стала ноющей, глухой.
— Все. — Я опустил рукав. — Чего у вас еще интересного?
Кот посторонился, пнув ногой гнилую доску.
— Да вот… Гляди, какой баркас нашли. Только дырявый, как решето. На дрова разве что годится.
Подошел ближе.
Под ворохом старых сетей и тряпья лежал ялик. Старый, рассохшийся, с бортами, посеревшими от времени и воды. Между досками зияли щели — мизинец пролезет. На первый взгляд — рухлядь.
Но смотрел я на него уже иначе.
— Дрова, говоришь? — Ладонь прошлась по шершавому борту. Дерево оказалось крепким. Рассохлось — да, но без гнили. Каркас жив.
В голове тут же щелкнуло. Таскать на горбу — много не унесешь. Телега, даже если Васян ее сможет брать по ночам, — риск: грохот колес по ночной брусчатке слышен за версту. Любой патруль остановит: «Что везете? Откуда?» А тут…
Нева здесь — натуральная трасса. Федеральная, мать ее, магистраль. Ночью на воде тихо, темно и, главное, никаких кордонов. Можно идти вдоль набережных, на Охту, спуститься к порту. Вода следов не оставляет. А грузоподъемность у этой посудины — пудов двадцать, если с умом пользовать.
— Сивый! — позвал я.
Здоровяк вырос рядом.
— Видишь эту посудину?
— Худая она.
— А руки на что? — Кивок на бочки в углу. — В сарае смола есть? Есть. Канаты старые валяются. Надо лодку проконопатить так, чтобы ни капли не пропускала. Просмолить днище. Весла найти или вытесать новые.
Кот скептически хмыкнул:
— Да она гнилая, как пень! Да и весел нет…
Но я перебил:
— Сделаете. Поняли?
В глазах Сивого загорелся огонек.
— Сделаем. Смолу разогреем, паклю набьем… Поплывет. Никуда не денется.
Работа закипела, причем в буквальном смысле. Сивый, проявив крестьянскую смекалку, развел у самой кромки воды, на безопасной каменной отсыпке, костерок. В ржавой посудине, найденной неподалеку, плавил куски окаменевшей смолы, отковырянные от старых бочек. Кот, ворча и отплевываясь от пыли, распускал гнилые канаты на паклю, а Упырь, вооружившись деревянной киянкой и какой-то железкой вместо зубила, с остервенением конопатил щели нашего будущего «линкора». Щели были знатные, палец пролезал, но под ударами молотка пропитанная горячим варевом пенька намертво запечатывала дряхлый корпус.
С «движителем» вопрос решили в духе времени — путем наглой экспроприации. Неподалеку, у мостков портомойни, качалась на волнах чья-то чужая плоскодонка. Хозяин, видимо, ушел пропивать улов или греться, опрометчиво оставив весла в уключинах. Грех было не воспользоваться такой вопиющей беспечностью, тем более что нам нужнее. Я кивнул Шмыге, тот ужом скользнул к воде и через минуту уже тащил нам пару тяжелых весел.
— Тяжеловаты, — деловито оценил Сивый, взвесив «трофей» в руке.
— Зато такими и грести можно, и хребет переломить, если кто полезет.
К сумеркам ялик, похожий теперь на черного, вымазанного в мазуте крокодила, сох на сквозняке. Вид у него был жутковатый, но воду держать будет — я лично проверил швы. Дело сделано. Я отряхнул с колен древесную труху, посмотрел, легко ли выходит стилет из рукава, и переложил кастет в правый карман. Пора было заняться делами. Народ же пошел выполнять вчерашние указания.
Вечером я уже стоял на месте, кутаясь в куртку. Надвигалась осень, ночи становились все холоднее. К тому же ветер с залива ощутимо усилился, неся запах дождя.
Спица появился с опозданием минут на пять. Он шел странно — боком, прижимаясь к стенам домов и низко опустив голову, словно прятал лицо.
— Ты чего крадешься? — окликнул я его, шагнув навстречу.
Спица дернулся, тихо ойкнул.
— Сеня… — Голос у него дрожал, в нем слышались слезы.
— Что случилось? — Я резко отвел его руку от лица.
И замер. Внутри меня словно плеснули кипятком на оголенные провода.
На левой щеке Спицы, от скулы до подбородка, багровел страшный ожог. Кожа вздулась уродливым пузырем, по краям уже начала наливаться темной сукровицей. И форма у ожога была до боли знакомая — четкий треугольник с острым носом. Утюг.
— Кто? — выдохнул я. Хотя спрашивать было, в общем-то, глупо.
— Амалия… — всхлипнул Спица. — Я опоздал утром, она кричала… А потом я ленту гладил, бархатную, дорогую… Руки тряслись, передержал… Она подошла, выхватила утюг и… Сказала… Чтобы добро хозяйское берег.
Меня накрыло холодной, белой яростью. Это был не просто садизм. Это беспредел. Спица — мой человек. Жечь каленым железом моих людей! Молодой парень, которому