А в прихожей, пока я «воспитывал» урода, успел заметить вешалку. На ней была шинель с бобровым воротником — вещь дорогая. И зеркало в золоченной раме. Да трость с серебряным набалдашником в углу.
У этого паразита есть деньги.
Остаток пути до казармы мы проделали молча — Варя шмыгала носом, парни пыхтели под узлами, а я раздумывал над сложившемся положением дел. Этот майорский сынок так и просится, чтобы ему дали по морде.
Сгрузив скарб в мезонине, я не стал разводить долгие прощания: время поджимало, а дел было невпроворот.
— Обустраивайся, хозяйка, — бросил на ходу, оставляя ее посреди новой жизни.
Выйдя за ворота приюта, глянул на небо. Солнце уже перевалило далеко за полдень. Надо бы часы завести… А то живу, как птица небесная, часов не наблюдая.
К Грачику соваться рановато, к студенту смысла пока нет. Значит, надо проверить, как там мои «волки», не разбежались ли с перепугу. Самому поесть, да и армию свою покормить не мешало бы.
По дороге я заглянул в мелкую лавку на углу Невского и Полтавской. Колокольчик звякнул, выпуская наружу дух пряностей и керосина.
— Два пеклеванных, — бросил я приказчику, указывая на черные кирпичи хлеба. — И колбасы. Вон той. Три… нет, десять фунтов!
Приказчик брезгливо подцепил вилкой серую, лоснящуюся жиром кишку. В народе этот деликатес звали «собачья радость». Делали ее из того, что постеснялись положить даже в дешевый зельц — из вымени, легких, требухи и чеснока, чтобы отбить запах. Зато это был чистый белок и калории.
— Заверните, — кивнул я. — Гулять так гулять.
Вернувшись в лодочный сарай, я застал оживление. Парни не сидели пнями: в углу, рядом с кучей пеньки, лежали два ржавых багра и моток вполне приличной веревки — явно приватизировали.
— Ну молодцы. Добытчики, — похвалил их, сваливая провизию на ящик. Налетай, — развернул я бумагу под восторженные возгласы.
Крупными кусками нарезал хлеб и колбасу. Парни ели жадно, давясь кусками, урча и облизывая пальцы. Кукла, наша новая штатная единица, получила шкурки и была на седьмом небе от счастья, виляя всем телом так, что я боялся, как бы ее не переломило пополам.
— Сивый, — обратился я к здоровяку, который жевал с обстоятельностью деревенского мужика. — Как поешь — бери лодку и на воду. Ходите вдоль берега, туда-сюда. Упражняйся. Понял?
— Понял, Сеня, — прогудел Сивый.
— Хорошо. Теперь слушай дальше. Возьми с собой Шмыгу. Он у нас, я смотрю, собачек любит. Наверно, они тоже должны его любить. Да, Шмыга?
— Так и есть. Завсегда меня псы не обижали! Даже самые злые! — гордо подтвердил сопляк.
— Ну вот. Смотри, значит, сюда, чего делать будешь. Подплываете к баржам да кидаете на них кусочки этой колбасы. Чтобы, значит, собак прикормить. Как псина колбасу сожрет и подобреет — подплывай ближе, погладь ее там, за ухом почеши. Ну и замечай, на каких баржах сумел с блохастой подружиться. Усек?
Сивый и Шмыга с пониманием покивали.
— Голова ты, Пришлый! Сделаем в лучшем виде!
— Ну и славно. Теперь другой вопрос. Совет держать будем.
Пацаны сгрудились вокруг. Десятки взглядов впились в мое лицо.
— Есть квартирка барская, работа непыльная.
Парни навострили уши.
— Хозяйский сынок, барчук, совсем берега попутал. — Я намеренно сгустил краски, чувствуя себя полковым комиссаром, повествующим о зверствах белогвардейщины. — Ведет себя неправильно. Пьет как не в себя, людей обижает.
В их глазах зажегся недобрый и азартный огонек.
— Надо бы его проучить, — задумчиво произнес я, глядя на темную воду в проеме ворот. — Чтоб знал. Вопрос — как? Предлагаю обсудить. Чтобы, значит, по справедливости.
— А чего тут думать? — Сивый хрустнул пальцами, и звук этот в тишине сарая прозвучал как выстрел. — Устроим ему амбу.
Оп-па! Слово «амба» в моем лексиконе означало «конец», «смерть».
— Амбу? — переспросил я холодно. — Это как? По голове и в Мойку?
— Ну… — Сивый замялся. — Зачем в Мойку? Мойка далеко. Просто приложить так, чтоб не встал. Сзади, по темечку. Или «темную» устроить.
— Не, ну нахрен. Отставить мокруху, — отрезал я. — Мы не душегубы. Без сильной нужды никого мочить не будем. Он, конечно, гнида, но убивать или инвалидом делать за то, что он наглый дурак, — это перебор. Опять же… за такие дела нас полиция будет искать с пристрастием, и тогда амба будет уже нам.
— Дак я ж говорю — не насмерть, а чтобы не встал. Ну и обшмонать, ясно дело.
— Ну, это уж обязательно, — нехорошо улыбнувшись, поддакнул Упырь.
— Не-не-не. Тут дело такое… Переборщить можно. Вот шарахнешь ты его, а он раз — и окочурился. Давайте дальше думать.
Повисла пауза.
— Тогда, может… — Кот прищурился, хитро блеснув глазами. — Может, взять фатеру егойную на гутен-морген?
— На что? — Я чуть не поперхнулся.
— Ну, на «гутен-морген», — повторил Кот обыденно, словно предлагал чаю выпить. — Самое милое дело.
«Гутен морген» — это «доброе утро» по-немецки. Только Кот явно предлагает не поздороваться. И ведь не спросишь: «А че это такое?» Вожак должен знать все. По тону Кота я понял, что это что-то не такое радикальное, как «амба». Может быть, даже вполне подходящее моменту. Но соглашаться на то, чего не знаешь, тоже как-то… неправильно.
Продолжая тянуть время, я сделал задумчивое лицо, словно и вправду взвешивал все за и против сложной тактической операции.
— Хм… Гутен-морген, говоришь…
Кот смотрел на меня выжидающе.
— Рискованно, — протянул я наугад, прощупывая почву.
— Да какой там риск, Пришлый? — оживился Кот. — Ты ж сам сказал: он пьянь. Кухарка небось с утра на рынок бегает. Зашли тихонько, пока хозяин сны смотрит, прихожую почистили — и усе. Чисто, тихо, интеллигентно.
Ах, вот оно что. Утренняя кража со взломом, пока хозяева спят зубами к стенке. Логично. «С добрым утром», значит. Остроумно.
— Ну… — Я почесал подбородок. — Это, может, и подойдет.
Старался, чтобы голос звучал сдержанно-одобрительно, но с ноткой сомнения, мол, я-то знаю кучу способов получше, но для вас, салаг, и этот сойдет.
— Только надо все проверить, — добавил я важно. — Конкретики мало. Он там не один: мамаша его всем заправляет. А он — так, на шее у нее сидит.
— Так мы разведаем! — загорелся Кот.