Лёха присел к столу, развернул один из мешочков и осторожно высыпал чуть-чуть содержимого на белую бумагу, постеленную поверх гостиничной тарелки, которая по недоразумению считалась фарфором. Порошок лёг ровным, плотным холмиком — тяжёлым, будто сам выбирал, где именно ему лежать.
Он пригладил крупинки ножом. Те не серели, не тускнели, не отдавали холодом, как серебро. Цвет был жёлто-зелёный, матовый и густой.
Лёха наклонился, присмотрелся ближе.
— Техническое серебро… ага, щас, — пробормотал он. — Если это серебро, то я китайская балерина.
Он повернул тарелку — порошок медленно, тяжеловесно съехал в край.
Он видел несколько раз в прошлой жизни техническое золото, и память сказала тихо, но уверенно:
— Это оно! Техническое золото.
Лёха сел обратно и стал внимательно разглядывать маркировку, прицепленную к каждому двухсот пятидесяти граммовому, тяжёлому, но всё равно маленькому мешочку.
Assay: 999.5 AU POWDER METALLICUM
Weight: e. g. Nett 250g
Consignment No.: BH–A/1939–11
— Теперь ты точно знаешь, куда меня втравили, — сказал он тарелке.
Он собрал порошок обратно в мешочек, тщательно завязав.
Средина июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.
Лёха застрял в Александрии ровно настолько, насколько занимала арифметика судьбы. Сорок шёлковых мешочков по четверти килограмма превращались в деньги неохотно, по два–три в день — наверное, можно было бы рискнуть и превратить в наличность больше и быстрее, но можно было и нарваться. Египетские ювелиры были людьми степенными: они не спешили, не удивлялись, только щурились на свет через монокль, взвешивали, проверяли, вздыхали и платили. Египетские фунты стали скапливаться с ужасающей быстротой. Лёха носился и менял их на английские фунты стерлингов, но всё равно пока проигрывал в этой борьбе.
В британском Barclays к нему отнеслись с уважением, каким обычно награждают клиентов, у которых в руках пакет с чем-то подозрительно тяжёлым, но явно интересным и выгодным. Лёха обменял египетские фантики, открыл счёт, получил добротную синюю книжицу — три сотни — на стерлинги. Остаток, тоже внушительный, остался в местной валюте и грел карман, словно горячий кирпич надежды.
— Приятно иметь деньги в стране, где тебя никто не ищет, — сказал он кассиру, который так и не понял комплимента, но вежливо кивнул.
Через две недели Лёха познакомился с местной еврейской мафией и быстро стал обладателем необходимой суммы, которая на секунду заставила бы его родного политрука умереть от зависти и тут же воскреснуть, чтобы выдать Лёхе ещё один выговор.
Лёха завис перед расписанием Империал Аэрвэйз. Маршрут словно издевался над ним: Афины — греческие фашисты, Бриндизи — итальянские фашисты, Рим — рассадник фашистов, хоть и с архитектурой. Лёха был не трусом, но австралийские паспорта, как он знал, фашисты любили брать в руки только для того, чтобы начать задавать подробные вопросы. А уж если кто его узнает… испанское турне тут же превращалось в прощальный вояж.
Прикинув шансы, он решил, что и так уже застрял в пути почти на девять месяцев, чёрт с самолётами, корабль — вот что нужно человеку, который ценит собственную целую и непробитую голову.
Французский пароход подходил идеально. Франция была ближайшей страной, где стояло советское посольство, а у посольства — надежда, что в него не станут стрелять на входе.
Лёха купил билет, прихватил саквояж, который теперь весил как младший брат сильно похудевшего бегемота, и направился на причал.
— Париж, мой дорогостоящий друг, — продекларировал он себе, — я иду к тебе!
Конец июня 1939 года. Лайнер Mariette Pasha, компании Messageries Maritimes, Александрия — Пирей — Марсель.
Можно было подождать ещё две недели и загрузиться на флагманский лайнер Messageries Maritimes в богатый первый класс или же, не выпендриваться и купить билет во второй класс более простого корабля — Мариетты Паши. После всех махинаций Лёхин капитал вырос аж до тысячи пятисот пятидесяти пяти фунтов. Сумма, конечно, не королевская, но таким богатым он себя не чувствовал очень давно, со времён Картахены.
На французский пароход он взошёл без особой торжественности, но с видом человека, который знает, что жизнь вот-вот начнёт налаживаться. Лёха купил себе крошечную каюту второго класса — зато одноместную и с настоящим иллюминатором. И это окно в мир сияло для него не хуже любого бриллианта.
Стюард во фраке, поглаживая усы, взял его билет.
— Deuxième classe, monsieur. Ваша каюта — C-12. У вас есть даже иллюминатор… правда небольшой.
— Небольшой — это даже хорошо, — улыбнулся Лёха и полез наверх по трапу.
Каюта оказалась настолько узкой, что руки раскинуть в стороны можно было только от двери к окну. Узкая койка, умывальник, шкафчик для одежды, небольшой столик. И — гордость судоходной компании — настоящий иллюминатор, диаметром примерно с добрую сковородку. Лёхе же больше всего в каюте понравился здоровенный железный засов на двери.
— Для второго класса роскошь, — сказал себе Лёха и аккуратно поставил саквояж на койку.
Он прислушался. Никто за дверью не топтался. Никто не наблюдал. Пара минут — и бывший дипломат, сейчас засунутый в брезентовый мешок, занял самое глубокое и, по мнению Лёхи, самое морально устойчивое место под койкой, пристёгнутым стальной цепью к её проушине.
— Жаль больше сигналок нет! — сказал он мешку, как живому. — Жмём во Францию, мой алюминиевый друг,
Лёха выглянул в иллюминатор. Матовое, ленивое Средиземное море лениво плескалось под вечерним солнцем.
Судно вздрогнуло, словно собиралось откашляться, и тихий гудок прошёл по корпусу.
— Ты смотри-ка… поехали, — улыбнулся Лёха.
Он вымыл руки, провёл ладонями по лицу, посмотрел в зеркало на человека, который уже давно перестал удивляться собственной сумасшедшей жизни. За бортом шумела вода, корабль тихо скрипел, и в голове сама собой всплыла бородатая песнь его прапорщика из армейской учебки.
— Только покойник не сс***т в рукомойник, — вспомнил Лёха и заржал. — Надо опробовать!
Прапорщик любил повторять эту песню, будто она была гимном целого поколения советских людей.
Лёха впервые высунул нос в коридор утром, держа в руках скромный саквояж, который по весу мог бы претендовать на перевес в багаже будущего. Слева по коридору скромно виднелась табличка Toilettes — Messieurs.
Он вздохнул.
— Европейская цивилизация. Туалет — общий, деньги — личные, и берегите, пожалуйста, мою спину.
Коридор был пуст, корабль