Главарь взревел, как бык при неудачной кастрации, и бросился вперёд, размахивая руками. Но вес ржавчины не заменяет ума. Двигаясь вместе с мелким уродом, Лёха нарушил равновесие и попал под кулак, который вскользь прошёл по его щеке, как пивная кружка встречает воскресного посетителя — добросовестно и от души. Вскользь, но до крови и больно.
Лёха крутанул только что купленную им трость, и в следующую секунду её наконечник въехал главарю точно в солнечное сплетение. Рыжий резко прервал свой разбег, видимо вспомнил очень важное дело, сложился пополам и внезапно заинтересовался своими ботинками.
Лёха отпрыгнул, ударил снова, на этот раз промахнувшись — и получил скользящий удар по рёбрам. То ли судьба решила выдать аванс, то ли третий подельник оказался ловок.
Он напрыгнул на Лёху сзади, обвив шею мускулистыми руками. Лёха ухнул вниз, перекинул его через себя и почувствовал, как совершенно случайно под коленом хрустнул нос бедолаги, превращаясь в некое художественное произведение без симметрии. Главарь отдышался и снова рванул к Лёхе, сбивая его с ног. Кувыркнувшись, больно приложившись о мостовую, он врезал таки главарю в ногу — раздался хруст и истеричный вопль.
И именно в этот момент торжества высокой советской культуры над западным низкопоклонничеством, над набережной раздались полицейские свистки. Один, два… ещё трое. Бегущие к нему полицейские свистели так, словно просили по-доброму закончить драку и выйти из тени.
— Эх… не успеть свалить, — подумал Лёха и поднял руки. Пиджак висел лохмотьями, рукав оторван, но вид был достойный человека, который сделал всё, что мог и почти победил.
Первый полицейский подбежал и, не разбирая, кто тут кого бил, шлёпнул Лёху дубинкой по рёбрам — привычно и с чувством профессиональной ловкости. Лёха еле успел увернуться, чтобы не получить болезненный перелом.
Часом позже он сидел в железной клетке участка, нюхал застарелый запах предыдущих посетителей и уже, наверное, пятый раз подряд рассказывал полицейскому протоколисту, как именно он гулял по набережной и как именно на него наскочила местная культурная программа.
И каждый раз полицейский поглядывал на него так, будто Лёха лично украл у него пенсию.
Середина июля 1939 года, Отель Труа Пердю, третья линия от набережной Марселя.
Это июльское утро хозяйки небольшого марсельского отеля началось не с булочек и не с яичницы для постояльцев. Булочки — это обыденность, яичница — уже сорок лет как яичница, скука смертная. Настоящие приключения, как позже неоднократно вспоминала мадам Трамбон, всегда приходят внезапно и никогда не стучат.
И это приключение тоже не постучало.
Сначала под дверью раздался дикий вопль «Откройте! Полиция!»
— В шесть утра! А у меня, между прочим, приличное заведение! — возмущалась позже мадам.
Следом дверь слетела с петель, и за ней на коврик, прямо под ноги мадам, приземлился здоровенный кабан в полицейской форме.
Мадам не растерялась и самоотверженно вылила ему в штаны полный кофейник, только что снятый с плиты.
Затем, не дав двери успокоиться, в отель ворвался десяток полицейских — огромных, толстых и вонючих. Предводительствовал ими невысокий человек в штатском, маленький, нервный и явно имеющий проблемы с желудком.
Их интерес вызвала комната «молодого и весьма симпатичного австралийца», — вздыхала мадам Трамбон, — который поселился у неё два дня назад, заплатил вперёд за неделю, не курил, много улыбался и всегда говорил «мерси» так, что мадам Трамбон вспоминала свою молодость.
Полицейские, не смущаясь присутствия хозяйки, рылись в его вещах, будто искали утерянную честь республики.
Перевернули матрас, заглянули под ковёр, под кровать, вытрясли все его немногочисленные вещи.
Потом настал черёд сейфа.
— Ключ! — рявкнул человек в штатском.
— Так он же у постояльца… — попыталась отмазаться хозяйка.
— Это мы сейчас спросим у сейфа, — сказал тот, и полицейские достали лом, грозясь во имя демократии взломать дверцу. Ломик, по мнению хозяйки, был оскорблением для цивилизованного общества, она завопила и была вынуждена сдать запасной. «Для просмотра незаконного содержимого вещей постояльцев», — написала мадам позже прокурору.
Из сейфа извлекли паспорт, несколько бумаг, и дальше началась странная и исключительно громкая ссора между полицейскими. Они говорили быстро, зло и много. Бдительная мадам Трамбон уловила главное: деньги украли — и очень много, а контракт сорвали.
На следующий день мадам Трамбон, надев очки для самых важных случаев, сидела вместе с очень внимательным и приятно молодым помощником господина прокурора и писала им заявление:
ПОЛИЦЕЙСКИЕ УКРАЛИ ПОЛМИЛЛИОНА ФРАНКОВ!
А ещё сорвали важный «инвестиционный» контракт с Египтом!
Слово «инвестиционный» ей очень понравилось, и она даже произнесла его вслух три раза. Чтобы блеснуть.
А ещё они сломали сейф, приписала она снизу. (Ключ куда-то дели, а новый замок стоит денег.)
Она честно указала, что австралиец был милейшим человеком, аккуратным постояльцем, лётчиком и прибыл, чтобы защищать её милую Францию от бошей!
А продажная полиция Марселя хочет поссорить их прекрасную страну с Англией и со всем миром!
Если бы она знала, на какую благодатную почву упадёт её творение, она могла бы гордиться собой до конца жизни.
Середина июля 1939 года, Полицейский участок около набережной Марселя.
Лёхе объявили, что он задержан за нападение на трёх граждан Марселя и причинение им увечий. Его протесты, что он был один, а их трое, не сомневаясь проигнорировали. Зато подчеркнули — напал с особой жестокостью!
Его впихнули в мрачную, узкую камеру. Глаза несколько секунд привыкали к полутьме, и когда привыкли — Лёха громко высказался:
— О! Пресс-хата… — выплыло, видимо, откуда-то из фильмов будущего.
Перед ним, на манер диковинного петуха, уже разорялся какой-то мелкий гадёныш, прыгая и размахивая руками. На нарах, за грязным столом, сидела пара уродов покрупнее и радостно скалила зубы, которые в иных обстоятельствах могли бы послужить прекрасными пособиями в стоматологической академии.
Лёха тронул мелкого за плечо, чтобы убрать с дороги. Тот заверещал, как хорёк, и схватил Лёху за рукав. Лёха просто ткнул ему пальцем в глаз — аккуратно, но сильно и доходчиво.