— Страусы, кенгуру и рай земной… — Тут Лёха не выдержал и аккуратно подкинул в сиятельную картину австралийского рая пару своих светлых мазков:
— Ага. Самая ядовитая змея в мире, самый злой паук, морские гадюки и синекольчатый осьминог с ядовитыми щупальцами на закуску.
— Иди отсюда, Кокс, не порть людям аппетит, — отмахнулись от него темнокожие дети пальм.
Лёха пожал плечами. Рай, как водится, у каждого в мечтах свой.
А до паспорта — как до Луны. Хотя, конечно, заманчиво… И советских пароходов как назло не попадалось. В конце концов можно было бы и вплавь пуститься.
Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.
Если бы любопытный читатель заглянул бы в каюту капитана тем же вечером он был бы удивлен разворачивающейся там сценой.
Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом. Между ними стояла полупустая бутылка и два стакана. Судно тихо дрожало, будто тоже прислушивалось к разговору.
Старпом привалился к переборке, упершись в неё плечом, словно переборка могла его поддержать морально.
— Кэп… а что скажешь про новенького?
Капитан сделал знатный глоток из стакана, поморщился, будто внутри плескался не ром, а уксус.
— Ты со мной сколько уже? Лет шестнадцать?
— Восемнадцать, кэп! Восемнадцать!
— Вот и яо том же! Я тебе всегда говорил, что мне удача ворожит! Так и тут! Удачно он у нас всплыл. Прямо как спасательный круг для утопающих.
Старпом хмыкнул, и кэп продолжил монолог:
— Ты о чём думал, когда утром того Кокса, австралийца, отп***здил?
— О дисциплине, — спокойно ответил старпом. — И о вреде воровства на моём судне. Но этот вшивый австралиец, вообще-то, виском о переборку после твоего удара…
Капитан медленно повернулся к двери, прислушался на несколько мгновений и, понизив голос, произнёс:
— Вот именно. Видишь, как судьба любит порядок. Я его ударил за воровство, переборка добила за глупость. Разделение труда.
Старпом сплюнул.
— Зато мы с тобой теперь в этом дерьме.
— Не преувеличивай, — оскалился капитан. — По самые уши. Или даже по глаза будет. Каким-то удивительным образом вышло так, что мы с тобой теперь замазались в этом дерьме по самые уши. И нам проверка не нужна. Никакая.
Старпом помолчал, потом глухо согласился:
— Если нас начнут трясти, матросы выложат всё. И про оружие, и про ящики, и про весь контрабас, и про те ходки вне реестра.
— Поэтому трясти нас нельзя, — кивнул капитан. — Совсем нельзя.
Он постучал пальцем по столу.
— А теперь к хорошим новостям. Русский живой. Трудолюбивый. Молчит. И главное — у нас теперь есть живая затычка для мёртвой строчки. Честно, не думаю, что мы прямо на полную проверку нарвёмся, но подстраховаться не помешает.
— Думаешь, сойдёт?
— Думаю, у нас другого выхода нет, — пожал плечами капитан. — Месяц пусть походит под Коксом. Привыкнут. Даже бумаги править не нужно.
Он отставил стакан и добавил почти весело:
— Видишь, как всё удачно сложилось. Один вор, одна переборка, одно море — и у нас снова полный комплект экипажа.
Старпом криво усмехнулся.
— Морская арифметика, кэп.
— Самая честная, — кивнул капитан. — В ней всегда кто-то лишний. И всегда кто-то кого-то недосчитался.
Октябрь 1938 года. Палуба около курилки парохода «Блю Баттерфляй», где-то в Юго-Восточной Азии.
Однажды вечером, сменившись с вахты и ещё не успев оттереть руки от мазута, Лёха выбрался на палубу и спрятался под козырьком, намереваясь выкурить сигару прямо под табличкой No Smoking. Ирония была почти явной. Прямо под табличкой заботливо стоял ящик с песком для окурков, а рядом радовал глаз вновь окрашенный пожарный щит — багор, пара треугольных вёдер, длинная металлическая «кошка» с крюком и пустое место там, где по всем морским законам должна была висеть лопата.
Лёха покрутил в пальцах сигару, как человек, которому некуда спешить, и уставился на этот щит. И щит, как это иногда бывает с предметами, которые слишком уж много видели, вдруг потянул за собой целую историю.
Лопата случилась на рейде Манилы. Тогда к ним на борт пожаловала какая-то проверка — маленький лысый сморчок с живыми глазками и походкой хорька. Бегал по судну он шустро, тыкал пальцем куда придётся, тараторил цифры и слова, от которых у старпома и у капитана начинали подозрительно подрагивать веки, и они синхронно хватались за сердце. Видимо, уже прикидывали, в сколько красивых английских бумажек им встанет эта прогулка сморчка по палубам.
И вот дошли они до заветной таблички No Smoking. Сморчок вдруг как будто подобрел, удовлетворённо кивнул. Капитан немедленно достал сигары, раскурили, заговорили за бизнес, за море, за жизнь и за то, что жизнь вообще — вещь дорогая.
Но, как выяснилось, жизнь сморчка оказалась сильно дороже, чем представлялось принимающей стороне.
Видя такое безответственное поведение встречающих к его собственному благосостоянию, сморчок резко снова оживился, ткнул сухим пальцем в пожарный щит и продиктовал, как в протокол, уже без улыбки:
На пожарном щите обнаружена лопата неустановленного образца.
— Штык не окрашен;
— На штыке присутствуют пятна ржавчины;
— Форма штыка не соответствует;
— Крепление штыка разболтано и не соответствует;
— Длина черенка не соответствует установленным требованиям;
— Черенок не окрашен;
— Поверхность черенка представляет опасность для использования;
— Навершие черенка…
Старпом выслушивал это молча. Потом так же молча снял злосчастную лопату со щита, шагнул к борту и без всяких эмоций отправил её за борт — в тёплые, но беспощадные воды гавани. После чего спокойно повернулся к проверяющему и произнёс:
— Пиши, жадный хорёк. Нет одной лопаты.
Лёха медленно сунул сигару обратно в пачку, так и не закурив, и посмотрел на пустое место на щите с уважением: иногда отсутствие предмета — самая надёжная его форма.
* * *
Штормовой дождь стих, остался только мягкий, ленивый тропический шорох. Он устроился в тени шлюпки, под навесом, где ветер выдувал жар и давал хоть немного прохлады.