Старпом кивнул.
— Да. И документы на трепанг, и расторжение контракта с Коксом.
Signed off in Fak-fak by agreement.
Мы чистые. Абсолютно.
Кэп довольно хмыкнул и снова уставился на мерцающие только ему огни в далеких лесах, которые теперь уже не казались такими злыми.
— Ну и славно, — буркнул он. — А русский… пусть теперь сам выкручивается. Тоже мне, мистер Кокс… дай бог, сожрёт его там какая-нибудь местная красавица. Ха-ха-ха! Нашёл где сойти на берег. Они там ещё жарят и жрут друг дружку за милую душу до сих пор!
Он снова громко рыгнул и, кажется, почувствовал себя почти человеком. Видимые только ему огоньки Фак-фака подмигнули ему в ответ.
Конец октября 1938 года. Порт Фак-Фак, Голландская Ост-Индия, западное побережье Новой Гвинеи.
Корабль встал на рейде ближе к вечеру, когда солнце уже потеряло терпение и лениво потянулось к закату. В тот же миг всех, кто мог хоть что-то держать в руках, погнали на погрузку. Китайские джонки прилипли к борту, как мухи к манго, и сразу начали шуметь, ругаться, толкаться и таскать мешки трепанга — будто им платили за каждое сказанное слово.
Старпом застрял на крыле мостика и, судя по дальности его крика, собирался закалить себе горло в честь морской службы. Капитан же, напротив, величественно и даже почти торжественно плюхнулся в шлюпку, надев фуражку со здоровенным крабом и важно положив на колени кожаный портфель, отбыл на берег — в поисках цивилизации, рома и человека, который подпишет все его документы.
С другого борта повар принимал припасы, ругался с поставщиками в джонках, морщился, нюхал, кивал и снова ругался — работал по призванию.
И вот в этой тропической симфонии хаоса Лёха скользнул по трапу и исчез у каюты старпома. Он действовал быстро и деловито — как человек, который уже выбирался из куда более неприятных мест. Дверь в каюту остановила его только на мгновение. Металлический ящик под койкой обнаружился сразу. Железка, заранее заточенная под все случаи жизни, чиркнула по замку, крышка хрюкнула и сдалась.
Внутри лежали бумаги — такие скучные и пыльные. Лёха выудил паспорт, seaman’s book Алекса Кокса и ещё несколько листков со счетами, расписками и пометками, которые могли заинтересовать только того, кто мечтает умереть от тоски. Этого Лёха не планировал. Несколько странных купюр и куча мелочи порадовали его значительно больше. Всё остальное он сложил обратно, хлопнул крышку — и исчез так же тихо, как появился.
Когда сумерки закрыли небо, Лёха скользнул в пустую джонку, сунул папуасу монетку и ткнул пальцем в берег. Папуасу этого оказалось мало. Он долго, путано и с большим артистизмом объяснял, что в сам порт ему никак нельзя, что там стражи, великие неприятности и маленькие штрафы, но вот до волнолома он, конечно, довезёт. Там «белый господин» прекрасно дойдёт до центра так легко, как будто родился в Фак-Факе и всю жизнь только этим и занимался.
Но Лёха до центра не дошёл. Центр Фак-Фака оказался ни хрена не близко.
Его привлекла хижина у копровой сушилки — тёмная, тихая и пахнущая дымом, кокосом и ночной свободой. Он взобрался на второй этаж, развалился на тёплой копре, и сон утащил его так стремительно, будто подписал договор без возможности возврата.
Разбудил его грохот — такой, от которого даже слону было бы не стыдно опорожниться. Лёха осторожно высунулся наружу. Его пароход «Блю Баттерфляй» уже снялся с якоря и тянулся к морю, как мартовский кот к тёплой крыше. На берегу, прямо под ним, толпа азиатов оживлённо перерабатывала копру в чудовищной машине, которая пыхтела, тряслась и дымила и вполне могла бы получить премию «Самый страшный механизм Тихого океана».
Когда Лёха всё-таки дошёл до центра деревни, он внезапно ощутил себя большим белым Буана — не по названию, а по отношению местных к его кошельку. В единственном кабаке порта он поел так хорошо, что организм наконец понял, зачем вообще люди изобрели еду.
А затем он спросил о главном.
Его вопрос — «Как добраться до Дарвина?» — привёл низкого толстенького азиата в состояние восторга, которое можно встретить лишь у детей.
— Уже никак! — радостно сообщил он. — Вон твой Дарвин! Только что ушёл в море!
Он ткнул пальцем туда, где на горизонте таяла дымка цели, которую Лёха по собственной воле только что опоздал преследовать.
— А следующий? — спросил Лёха.
Азиат задумался так тяжело, что даже табуретка под ним грустно вздохнула.
— Теперь месяца два ждать… или три… Нет, — он снова задумался, — наверное, три. Или даже четыре.
— А как же добраться? — спросил Лёха уже осторожно, опасаясь услышать что-то вроде «приплывут драконы».
Но вместо драконов азиат вдруг расплылся в широкой улыбке:
— Мы уже совсем большой порт! Центр! От нас ходят шхуны! Часто! Раз в две недели. До… ну… туда, — он указал куда-то за холмы. — А оттуда — прямо в Дарвин. Месяц — и вы там! Очень, очень быстро!
Середина ноября 1938 года. Порт Дарвин, Северная территория Австралии.
Получив у мордастого охранника свой паспорт, кучку денег и худой мешок — всё это под бодрое Велкам ту Аустралия! — Лёха шагнул в австралийский порт Дарвина из их «вшегонялки» — местного карантинного лагеря — и с хрустом почесался под утренним солнцем, которое сияло так, будто лично подписывало его пропуск в новую жизнь.
Самое удивительное заключалось в том, что у него даже не сперли деньги — и, что ещё невероятнее, вернули паспорт.
Честные, проклятые бюрократы. С такими против их честной жизни не поборешься.
Мы, разумеется, не станем утомлять читателя унылыми подробностями его путешествия: как он был пойман голландскими полицейскими, оштрафован и заставлен зарегистрироваться в мэрии, отчего в его паспорте появился штамп Fak-Fak ; как болтался неделю на шхуне между новогвинейским Фак-Факом и Купангом, а потом ещё столько же трясся на австралийском каботажнике, стараясь не задавать