Глава 5
Копать могилы назначили в ночь на ближайшую субботу. Откладывать надолго не хотелось, хотя для Ольги время было выбрано, честно сказать, не лучшее.
Неприятности случались с ней по пятницам. Все началось еще в отрочестве. В пятницу она узнала о смерти отца. Догорали последние минуты рабочей недели, когда незнакомый бугай приволок домой совершенно пьяную мать. Шрам у Ольги на плече тоже появился в пятницу.
По пятницам, ближе к вечеру, чаще всего происходил непредвиденный завал и в редакции. Сами собой образовывались дыры в понедельничном номере, слетала верстка, заболевали или уходили в запой сотрудники, звонили из мэрии с требованием немедленно убрать с полосы «это безобразие». Одновременно на почту сыпались письма от Ольгиных столичных заказчиков, которым срочно требовалось заменить в тексте один абзац на другой, «хотя нет, лучше перепишите все». Ольга выдыхала, только когда часы показывали 00:00 и наступала суббота.
В этот раз, помимо Ольгиной пятничной кармы, наверняка сыграл свою роль еще и гнусный Федькин нрав.
В восьмом классе Федька уже был жирным и наглым и каждый день, тяжело отдуваясь, пожирал приготовленный мамочкой тормозок. Он доставал из сумки пухлый пакет, бутерброды тщательно и придирчиво рассматривал, прежде чем надкусить. Пронзительные запахи копченой колбасы – такую отец присылал раньше с рынка, – свежего огурца и нарезного батона вызывали спазм у Ольги в животе. Она не могла думать об уроках: чертов голод выворачивал нутро наизнанку. Тогда она вскакивала и выбегала в коридор. Однажды не выдержала. Подошла к однокласснику: «Может, поделишься?» В тот день он дал. Но на следующий спросил: «А ты мне что, Потапова?» Ольга предложила помочь с домашкой, решить за него контрольную. Он отрицательно качнул головой. Потом наклонился к уху и сказал: «Сиськи покажешь?» В первый момент она едва не отпрыгнула. Дернула подбородком, будто ее ударили: «Совсем сбрендил?!» «Как хочешь». Он раскрыл невозможно ароматный пакет. Бутерброды в нем немного слежались, огурцы, нарезанные овальными пластинками, повторяли изгибы таких же кусочков сервелата, по три уложенных на один хлебный ломоть. Ольга сглотнула слюну и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы в глазах не темнело. «Ладно, давай бутер». «Э, нет! – обрадовался Федя. – Сперва ты!» Она тащилась за ним через полшколы в раздевалку нога за ногу. Раздевалка – отгороженная клетью часть коридора на первом этаже – пустовала, на третьей перемене никто не хотел на промозглую улицу. Все ломились в столовку или перекусывали домашним. Федька прошел насквозь мимо рядов, плотно завешенных теплыми куртками, шагнул в последний и, дойдя до тупика в самом углу, остановился. «Давай», – приказал он. Ольга сжала зубы и подняла тонкий пуловер, подарок отца, который мать не успела сменять на самогонку. Федька посмотрел на ее застиранный ситцевый бюстгальтер в выцветшую крапинку: «А дальше?» «Что дальше?» – Ольга старалась не встречаться с ним взглядом. «Лифчик сними, Потапова, – закатил он глаза. – Я что, на лифчик смотреть пришел?» Она завела руки за спину – пуловер пришлось придержать подбородком, – расстегнула крючки, взяла спереди белье ладонями и вместе с пуловером потянула вверх. Беззащитные узлы сосков они с Федькой увидели одновременно. «Выше, выше поднимай». Он протянул руку как бы поправить собранную в беспорядочную гармошку ее одежду, но, конечно же, коснулся прозрачной кожи с голубой схемой вен. Ольга послушно задрала шмотки почти до самой шеи – перламутровый рубец в форме икса обезобразит ее только через полтора года, – и Федька, убирая руку, снова якобы случайно провел пальцами прямо по соску и выдохнул: «Клевые! Как в кино! Я кино смотрел, Потапова, – зашептал он влажно, – там тетка такое вытворяет! Хочешь, вместе посмотрим?» – «Все! Уговор был только показать». Ольга ссутулила плечи, пуловер соскользнул до пупка.
Ольга рассказала обо всем одной лишь Иришке. Они никогда особо не дружили, Иришку все всегда сторонились из-за ее ненужности и заброшенности, слишком заметной даже для привычной ко всему детворы Пироговки. Но когда Ольга тоже стала никому не нужной и заброшенной, Иришка оказалась единственной, с кем Ольга могла поговорить. Иришку было не напугать убогостью, она с ней срослась, сжилась, подстроилась и не воспринимала ее как какое-то особенное несчастье. Она не стала бы осуждать, как другие, или, чего доброго, обвинять. Иришка тогда возмутилась: «Лапать не давай! За это пусть отдельно платит. Легко решил прокатиться – на бутерах». «Ты что, – вытаращилась на нее Ольга, – я вообще не хочу показывать, а уж тем более…» «Ну жрать-то хочешь? – здраво рассудила Иришка. – Другие варианты есть? – Ольга помотала головой. – Значит, пусть платит». Но Ольгу не убедила. С тех пор на третьей перемене в раздевалке Ольга добывала завтрак, обед, а то и ужин, если растянуть бутерброды до самого вечера, и каждый раз Федька пытался нарушить уговор. Но она научилась в нужный момент делать шаг назад, и Федькина рука зависала в воздухе.
План на эту пятницу оказался такой: не позднее одиннадцати сесть в такси, чтобы успеть доехать до дома, там сменить вечернее платье на что-то более подходящее и выдвинуться в точку, где Фёдор приказал дожидаться своих гробокопателей.
Пропустить юбилей владельца «Машмехстроя» Миши Ворожеева Ольга не могла. Приглашение на мероприятие, где соберется весь свет Чудного, она получила впервые. Раньше ходил Сергей Серафимович, лет тридцать возглавлявший редакцию. Организаторы с непривычки даже ошиблись в Ольгином отчестве. Ворожеев был крупнейшим рекламодателем «Чудных вестей», благодаря ему сотрудникам газеты платили премии и обновляли рабочие компьютеры.
Платьем пришлось озаботиться заранее. Стандартные, с декольте, Ольге не подходили. Нужное нашлось лишь в секонд-хенде: с V-образным небольшим вырезом спереди, зато сзади оголявшим полспины. Дома к нему было украшение: жемчужина в свитом из белого золота коконе на цепочке. Макияж Ольга сделала сама, а вот на укладку записалась. Поднявшись с кресла, она оглядела себя в большом зеркале с ног до головы: стремительная, резкая женщина