Сын размазал по лицу слезы и сопли и заморгал на дом.
– Сейчас придем, я тебе печь покажу. Настоящую. И колодец покажу. И знаешь что. Наш колодец – самый глубокий в деревне. Он ведь тоже на пригорке вырыт. У всех остальных колодцы мелкие, а в наш бросишь камушек – можно до десяти досчитать, пока он булькнет.
– Самый-самый? – переспросил Даня и зашагал куда бодрее.
Печка Даню не очень впечатлила: он много раз видел, как дома топят титан, а это ж почти то же самое. Пока Марина сметала пыль, Николай вышел в дровник, Даня увязался следом, смотрел, как Николай набирает в охапку старых, растрескавшихся дров на растопку, а потом так и остался снаружи.
Николай спохватился, когда пламя уже вовсю гудело.
– Где Даня? – спросил он Марину.
– Не знаю, он же с тобой пошел.
Николай бросился из дому, Марина следом, оба остановились на крыльце, оглядываясь. Мальчика нигде не было. Неподалеку торчали в невысокой еще майской траве серые дощатые домики: сортир и колодец. Николай бросился сначала к туалету, однако уже на бегу увидел, что дверца колодца распахнута, и резко сменил курс. Марина бежала к колодцу напрямик и оказалась у него первой.
– Даня, – задыхаясь, позвал Николай, сердце выпрыгивало из глотки. – Даня!
В непроглядной глубине колодца ему послышался тихий плеск.
Супруга Панкрата Ивановича, Дарья Дмитриевна, встряхнула влажную простыню и чуть наклонилась над перилами, чтобы как следует прищепить ее к веревкам. Простыня заняла почти всю длину, но справа все же оставалось немного места, и Дарья Дмитриевна повесила туда свой бюстгальтер. Отодвинула веревку как можно дальше и собиралась уже занимать следующую приготовленным пододеяльником, как вдруг сообразила, что оставить белье на крайней веревке – значит выставить его всем на обозрение. Нет, нижнее белье нужно вешать вовнутрь, вглубь, чтобы никто его не увидел. Она снова потянулась и подтащила веревку обратно. Снимая несчастный лифчик, прислушалась: снизу определенно доносились тонкие подвывающие звуки, донимавшие ее всю ночь. Ей вовсе не показалось! А он всё: «Кажется-кажется, спи уже», а какой спи! Зудит как комар! Откуда ж звук? От алкашни или ниже, из дворницкой? Алкаши иногда вели себя шумно, но они боялись Панкрата, он умел договариваться – не с ними, конечно, а с ближайшим отделением. Проигнорировать вызов начальника ГИБДД участковый не решался, поэтому по первому же звонку обоих увозили в каталажку и оставляли там до утра. Но нынешний звук был какой-то иной, незнакомой природы. Дарья Дмитриевна бросила нижнее белье в корзину, оттолкнула веревку, уперлась обеими руками в перила и попыталась заглянуть вниз так, чтобы увидеть соседские окна.
Но разглядеть у нее не получилось, вместо этого закружилась голова и запищало в ушах, все другие звуки исчезли. Дарья Дмитриевна выпрямилась, сфокусировала взгляд на горшке с фиалкой в ожидании, когда прекратится карусель, и грустно вздохнула. Они с Панкратом должны были жить вовсе не здесь, а в другой – просторной и удобной – квартире с ванной и горячей водой. Квартиру ту Панкрат получил от городских властей, как получил когда-то и участок под дачу. В новой квартире и соседи наверняка были приличные, не алкашня какая-то. Либо Панкратовы сослуживцы, либо достойные люди из других ведомств. Но нельзя же было оставить молодую семью сына с новорожденным ребенком здесь, без ванной и горячей воды. Родители уступили молодым жилье в надежде скоро переехать на дачу, но цены подскочили, ремонт там затянулся – и вот результат: Дарье Дмитриевне не дает спать ночами какой-то мерзкий писк.
Головокружение улеглось, и она снова наклонилась. В этот раз ей показалось, что звук стал слышнее. Она легла животом на перила и заглянула под балкон: окно квартиры алкашей было закрыто, зато чуть правее и ниже него, в дворницкой, трепетали занавески. Заглянуть туда у нее не получилось. Пришлось еще немного податься вперед и вниз. Дарья Дмитриевна напрягла даже пальцы на ногах, цепляясь мягкой подошвой тапочек за каменный неровный пол балкона. Занавеска в дворницкой вспорхнула, и Дарье Дмитриевне показалось, что стол под окном опрокинут и лежит на боку. Но штора вновь опустилась, не позволив толком ничего разглядеть. «Эй, там! – позвала Дарья Дмитриевна. – В дворницкой! Как вас? Лампадкина! Лампочкина!» В ответ лишь снова раздался противный звук, в котором Дарья Дмитриевна на этот раз признала собачий скулеж. У нее снова вроде бы закружилась голова, слишком неудобным оказалось положение, но ей оставалось двинуться лишь чуть, лишь самую малость, только непременно в унисон с тюлем: он вовнутрь, а она на несколько сантиметров наружу. Поймав волну, Дарья Дмитриевна подалась вперед, и тут подошвы тапочек, не удержавшись, скользнули по полу, и Дарья Дмитриевна, взбрыкнув в воздухе, кувырнулась через перила и тяжело приземлилась под собственным балконом, неестественно вывернув ногу и голову.
Панкрат Иванович тем временем готовился к ежедневной утренней планерке с подчиненными. Уж выпита была чашка кофе с коньяком – врачи говорили, что при его комплекции нужно регулярно тренировать сосуды. Он очень серьезно подходил к рекомендациям и иной раз, дабы не создавать в организме вредного избытка кофе, обходился просто коньяком, благо в дареном спиртном недостатка у него не было.
Дежурный лейтенант принес суточный отчет о происшествиях: без него планерка была бессмысленна. А со сводками сразу видно, кто проштрафился и кого сегодня Панкрат Иванович назначит виноватым. Он побежал глазами по строчкам. Прочтя третий пункт, он качнул головой, цыкнул зубом и пробормотал: «Надо же, и детишки» – и стал было читать следующий, но вдруг вернулся и перечитал третий заново. Нажал кнопку на столе: дверь мгновенно распахнулась, вбежал лейтенант.
– А вот у этой БМВ… – Панкрат Иванович потыкал пальцем в бумагу. – …кто владелец?
– Резник Марк Семёнович! Проживал на улице Задорной в доме семь, квартира… квартира… – замешкался лейтенант.
Панкрат Иванович махнул рукой:
– Ясно, ясно, свободен.
Лейтенант вышел, и Панкрат Иванович тяжело поднялся из-за стола и неспешно двинулся на планерку. По дороге он несколько раз качал головой и бормотал: «Надо же, и детишки. Вроде толковый был адвокатишка, и вот поди ж – всей семьей».
Панкрат Иванович все чаще ловил себя на несвойственной ему сентиментальности. С некоторых пор его стали трогать мысли, которые раньше вовсе не беспокоили: он их попросту не замечал. Возраст, разумеется, возраст, но не только: всего-то два месяца назад у единственного сына Панкрата Ивановича родился свой сын. И вид беззащитного младенца, что умел пока лишь орать и пачкать подгузники, а еще хрупкость и тепло