И стало так легко, как не было давно. С детства, где ты, трехлетняя, шла с мамой по улице и крепко держалась за ее родную ладонь. Там мир вокруг был теплым и надежным. Умей ты тогда облекать жизнь в слова, ты назвала бы это счастьем. Теперь же тело твое обмякло, расслабилось, разжалось, ты даже описалась, но не почувствовала этого. В смерти облегчение. И свобода. Не нужно выживать, и думать, и терпеть, а можно просто умереть целиком и насовсем. И не бояться. Ты очень устала бояться. Теперь, когда самое страшное случилось, бояться стало нечего.
Ты бы так и умерла там на тахте с миром в душе, но твой ангел-хранитель, очевидно, предпочел другой расклад. Ты уже прикрыла глаза, но этот херувим-недоучка дернулся и заорал, заверещал громко и пронзительно, как вопит поросенок, как вопит любой детеныш, зная, что это его последний крик. Вовина рука дрогнула, нож резанул по груди вверх, к плечу. Быть может, ты толкнула его руку, может, сама отпрянула, но, оставив один надрез, нож зацепил тебя еще раз, правее. Вторая рана пересекла первую и кончилась у подмышки. Ты ударилась затылком о батарею и несколько секунд не понимала, что происходит. Вовины круглые глаза с расширенными зрачками таращились тебе в плечо. С плеча стекала, пачкая застиранное белье, кровь. Вовино лицо исказила гримаса ужаса, он отпрянул, обернулся вокруг, схватил со спинки стула лохматое, в дырах и нитях кухонное полотенце и швырнул в тебя, как швыряют кусок хлеба в разъяренную собаку, чтобы та отстала. И сбежал.
Несколько дней его не было. Вероятно, он приходил и наблюдал за домом или окнами. В первый раз ты заметила его поздно вечером после работы у почты. Рыжая маршрутка, припаркованная под деревьями, заурчала, включились фары, и она медленно поехала вдоль бордюра в десяти шагах позади, пока ты не свернула в парк, срезая дорогу. На следующий день он пришел как ни в чем не бывало в обычное свое время и даже в хорошем настроении. Пока раны заживали, он намеренно лапал тебя за грудь, сжимал и возбуждался оттого, что причиняет боль. Он повторял, что теперь ты уродина и ни одному мужику не нужна такая баба. В следующий раз он обещал изрезать тебе лицо.
Ольга медленно выпила стакан воды. После каждого глотка она глубоко вдыхала и выдыхала. Закрыла файл с «Энергией». Потом широко расписалась на всех полосах завтрашнего номера: «В печать. Гл. ред. Потапова». Набрала типографию, попросила подождать еще полчаса и с особым удовлетворением сослалась на личное распоряжение мэра.
Некоторое время после Ольга думала, что напугать человека, который уже однажды умер, невозможно. Разве есть что-то страшнее смерти? Но узнать это ей довелось довольно скоро. Всего лишь через несколько месяцев.
…Как-то раз Иришка, с которой вы общались все меньше и реже, подошла сразу после звонка с последнего урока. Сказала, что ей очень надо перекантоваться где-то до утра. Спросила: «Можно я у тебя сегодня заночую?» Ты была совсем не против, правда, ужасно торопилась на редакционное задание, потом еще написать статью, сделать уроки (ты тогда уже готовилась поступать на журфак), а к девяти вечера убирать почтовое отделение в Меховой слободке. «А еще будет Вова…» Иришка про Вову знала давно и считала, что ты не понимаешь своего счастья. Взрослый мужик мог бы покупать все, что захочешь, если правильно себя поставить, говорила Иришка. Приходил Вова примерно к одиннадцати, после смены, уходил не позже полуночи: исполнял свой коронный номер и валил под бочок к жене. Ты уже не боялась его, как раньше, но скандалы с ним отнимали силы, к тому же бил он больно, до синяков. Кто знает, что случится, если Вова застанет Иришку? Мозг быстро и услужливо предложил удобный всем выход: «Приходи, только часов в двенадцать, хорошо?» Иришка тогда помялась, как будто хотела что-то добавить, но сказала только: «Заметано, к двенадцати». И так и не пришла в ту ночь. И никогда больше никуда не пришла.
Ольга внесла последние правки, приложила к статье фотографию, которую так хотел мэр, и отправила на верстку.