Пацан выхватил купюры у нее из пальцев и дернул к двери.
Глава 33
Порыв ветра подхватил Везунчика и отшвырнул вправо, прямо на пологий бетонный бок Плотины. Бодя распластался на нем летучей лисицей. Зрителям не разглядеть было, как он изо всех сил пытается вцепиться ногтями, ступнями, всем собой в шершавую неподатливую поверхность. Так и не одолев ее неприступной твердости, Бодя заскользил по основанию Плотины вниз, все быстрее и быстрее, миновал первую сквозную брешь для стока воды, потом следующую. Теперь за его промокшим костюмом тянулся темно-серый след. Бодя набрал скорость, как ребенок на салазках, и с разгона форсировал притихшую Жёлчь, наискосок перелетел на другой ее берег, встревожив бормотливую воду, замедлился, съехал с каменного подножья и остановился метрах в семи от корней рыжего дуба. Неподвижный, он лежал на животе вниз лицом, правая рука подвернута под себя, левая откинута вбок.
В таком положении он оставался некоторое время. Однако за журчанием речки ему было не расслышать, что творится наверху, и через несколько минут он пошевелился, оперся о землю и сел, поднял голову и посмотрел на парапет.
Наверху бесновалась толпа. Бодя проследил взглядом свой серый подсыхающий след. Костюм его весь вымок, испачкался и порвался. Пахло сыростью, шептались над головой дубовые ветви. Везунчика пробрала запоздалая дрожь. Он встал на ноги. К ладоням прилипли склизкие грязно-рыжие листья. Он похлопал, потер руки одна о другую, но все равно пришлось подцепить ногтем непослушную мертвую мембрану и отклеить ее от кожи. Бодя жадно и глубоко задышал, почувствовав ритмичный и шустрый стук сердца, вскинул вверх сжатые кулаки и победно завопил: «А-а-а-а-а-а-а!». «А-а-а-а-а-а-а!» – отозвалась сверху толпа.
В тот вечер Бодя всем все простил. Он был так счастлив, так полон жизни, так бесконечно рад остаться, по-прежнему быть в мире. Переодеваясь, он ужом выкручивался у зеркала, но не нашел на себе ни одного нового шрама. Даже самой маленькой и легкой царапины не нашел на себе Везунчик. Он натянул удобные джинсы и пуловер, он сам впервые предложил Сергею Викторовичу пойти в ресторан, он заказал себе вина, потом – водки, а потом – коньяка. Он отмахивался от продюсера, предвещавшего похмелье и головную боль с утра: что за ерунда это похмелье для бессмертного, едва не погибшего сегодня днем. Пусть болит голова – это означает лишь, что она все еще у него есть. Он облапил Сергея Викторовича, он брал его руками за лицо и поворачивал к себе, он все хотел ему объяснить, что даже у бессмертных есть свой лимит. Но, как в детстве, не находя нужных слов, сначала отчаялся, а после и сам понял, какую, в сущности, чушь пытается нести. Какой лимит? Кто выдал ему этот лимит? Кто и почему осмелится забрать его награду, его суперспособность, лишить Бодю выстраданного, заслуженного счастья? Каких только глупостей не придет в голову со страху, каких только нелепых обещаний не надаешь. В Потоке, мощные и всесильные, струились триумф, радость и немножко стыд за пережитое малодушие.
В самый разгар вечера пришла Наташа, и Бодя, едва увидев в дверях ее ладную фигурку в скромном платье, осознал: она пришла остаться. Бодя тут же схватил ее за руку, провел в комнату, погнал прочь всех остальных.
Ночью, разбуженный жаждой и весь взмокший от пота, Бодя поднялся, чтобы напиться. Наташа спала лицом к стене, едва различимая в темноте. Бодя постоял, слушая ее дыхание, замирая сердцем на этот раз от счастья, а потом прокрался в коридор, но и там не стал включать света, а прошел прямиком на кухню. На тускло блестящей под лунным лучом столешнице хозяйничал черно-белый кот. «Брысь», – шепнул ему Бодя, но кот не стал врать, что испугался. Он уселся на краю и замурчал навстречу Везунчику, замял лапами, едва слышно захрустел когтями. «Ладно, сиди», – пробормотал Бодя, почесал кота за ухом, нащупав свободной рукой дверцу холодильника. Напившись, он не глядя отставил на стол пустую бутылку, потянулся, с удовольствием щелкнув суставами, и понял, как сильно хочет спать. Прикрыв глаза, он шагнул к двери, и из-под ноги его донесся дикий обиженный мяв. Бодя в испуге дернулся, теряя равновесие, попытался схватиться за холодильник, стол, спинку стула, уже в полете услышал глухой стук и сразу за ним мерзкий хруст. Заныло в затылке, и Бодя рухнул на пол, но попал, конечно же, в Поток. В Потоке он погружался все ниже и ниже, проскочил верхние ярусы, почувствовал теплые струи Наташиного течения, под ним покой бессмертия, но отчего-то не остановился здесь, как обычно, а ушел глубже, в мутную воду, где не был многие годы, и еще глубже, в донный ил, где не был никогда. Встревоженный ил заклубился вокруг Богдана мягким облаком, а Богдан стал в нем совсем маленьким, таким маленьким, каким он себя и не помнил. Пятилетний Богдан стоял у той самой пугающей двери с тремя вставками из матового стекла, но в этот раз не боялся, ведь он вспомнил, что дверь была здесь, в родительской квартире. Он шел к ней в темноте коридора, поднявшись ночью из теплой кроватки, чтобы попить. Он толкнул ее, и пришлось долго тереть кулаками глаза, пока они привыкли к слишком яркому кухонному свету. «Ма-ам», – позвал он, но было по-прежнему тихо, хотя он знал, что мама здесь, на кухне, ведь он слышал ее, засыпая, – ее и папу.
Он сделал еще шаг и встал во что-то теплое и мокрое. Поморгал, проверил: свет перестал слепить, и тогда Богдан осмотрелся. Мама сидела на полу у стены, лицо ее было спокойным и безмятежным, как будто она спала с открытыми глазами. Она иногда застывала так, всматриваясь во что-то неведомое, но никогда не говорила Богдану во что. Он повернулся, чтобы проследить ее взгляд. Тот уперся в деревянную дверцу кухонного шкафа. На полу у шкафа лежал папа. Он лежал неподвижно, а голова его, повернутая на сторону, оказалась почти у Богдановых ног. Казалось, он смотрит прямо на Богдана, только не глазами, как обычно, а ухом, смотрит или, может, прислушивается. Из-под головы его натекла красно-бордовая лужа, в которой босыми ступнями стоял теперь Богдан. На полу между мамой и папой валялась черная сковородка с низкими краями, в которой мама по утрам жарила Богдану яичницу и гренки