Я замер, не в силах говорить. Робби тоже лишился дара речи. Разум вопил, что надо бежать отсюда со всех ног, но эмоции требовали перебить всех насекомых к черту, потому что Лили – моя сестра, моя сестра.
Безумие. Я не хочу этого видеть. Ничего и никогда больше не хочу видеть. Хочу вырвать себе глаза, пусть мне дадут собаку-поводыря, официально, я буду ее гладить и никогда не увижу ничего таинственного или пугающего.
Соберись, Джоди. Смотри туда, мелкий ублюдок. Ты знаешь, что это. Липкая желтая дрянь.
Липучки! Лили обмоталась липучками, вот и все! Из «холостяцкой берлоги» она утащила всего три, но она настолько малышка, что замоталась в них, как мумия фараона из пирамиды. Липучки облепили ее так плотно, что руки, шея и лицо у сестренки все в букашечьих внутренностях. Меня от этой мерзости просто выворачивает.
Но хуже всего, что Лили улыбается. Она чертовски счастлива. Это ее друзья. Ее лучшие друзья. Лучше, чем я или Даг. Друзья, с которыми у нее особая связь. Взгляните на ее губы: она шепчет так, словно это маленькие рабы, а она – их королева, королева из страны вроде Средиземья, из страны, где королева наряжается в кожу с трупов своего народа, а также питается от них духом, силой и прочим. А лапы и глаза открывают ей новые возможности, не засыпая ни на час, ни на минуту, так что до нее никто не доберется. Кто будет издеваться над маленькой девчонкой, когда она такая могущественная королева? Логично, разве нет? Прошу, скажите, что я прав.
Семья
В хибаре мертвая тишина. Робби стоит, зажав себе рот. Мышиного шороха тоже не слышно. При каждом вдохе Лили-путки липучки с мухами потрескивают, словно пламя костра. Я чувствую их рядом, это так ужасно, так мерзко. Кожа зудит, будто я весь в царапинах. Невероятно глубоких, переходящих в струпья на коже. Струпья растут и растут, давят и давят, словно хотят раздавить. Добро пожаловать в мир мух. Никогда об этом не задумывались? Что мухи могут нас всех извести?
Робби вообще-то трус тот еще, но в последние часы его просто не узнать. Он тянет туда руку, глазам своим не верю. Тянет руку, касается щеки и виска Лили и безразлично нащупывает мушиную липучку. Тянет вторую руку (не надо, я не готов!) и точно так же касается моей щеки. Невиданная картина! Левой рукой я хватаюсь за запястье Робби, а правой, не задумываясь, – за шею Лили-путки с другой стороны. Это очень сильный момент, как будто мы семья. Я невероятно взволнован, никогда не испытывал ничего подобного. И не зудит больше кожа, и я спокоен и бессмертен, как ветер. Раньше он гонял листья и был бы рад продолжать и дальше, но, разумеется, все кончается.
Робби гладит меня по голове большим пальцем. Выглядит педиковато, но мне плевать. Вторая его рука гладит Лили, а та рассказывает об этом мухам. Робби явно в раздрае, на эмоциях, он говорит, что нам надо идти. Показывает свои последние пятьдесят баксов и говорит, что, пока нас не будет, он съездит в «Макдоналдс» и купит нам что-нибудь вкусненькое. Потратит все, что есть, до последнего цента, просто потому, что может. Последний ужин, шикарный, из самого вкусного, что найдем. Бигмаки, филе-о-фиш, наггетсы, большой поп-корн, в общем, вкуснятина. Он обещает, что это будет семейный ужин и праздник живота. Что все будет правильно, что мы никогда этого не забудем.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Моей Маленькой Овечке.
Я не собирался писать это письмо. Это всего лишь третье письмо в моей жизни, но я вынужден его написать, иначе спать не смогу. Ты меня задела до глубины души, но вела себя неуважительно и по-хамски. У меня психологическая травма, меня вообще не считали за мужчину. Прости, что причиняю этим письмом боль и тебе, но знала бы ты… Есть не могу, потом всю ночь живот крутит. Так что ты еще легко отделалась.
Мы ведь так любили друг друга, Овечка. Что произошло? Я помню, как ты зарывалась ногтями мне в волосы. Это как будто было вчера. Конечно, ты была под кайфом и пьяна, но ты сказала, что я не заслуживаю всеобщей ненависти, что ни один мужчина не был с тобой так нежен. Я был очень плох в поцелуях и с**се, ибо ничего не умел, но ты не возражала: это навык, он нарабатывается, а вот стать нежнее и ласковее невозможно.
Когда ты сказала это, я расплакался. Наверное, не стоило, ты могла перестать меня уважать. Но, Овечка, ты не представляешь, каково это, когда хвалит с**суальная красотка. Впервые за много лет я почувствовал, что чего-то стою.
А теперь я думаю, что ты – та еще сучка! Я тебе нравился, когда был при деньгах. Ты говорила: «Робби, давай купим ром, колу и сладости». Ты говорила «купим», но давай будем честны: КТО зарабатывал на «наши» хотелки? Мне было все равно, Овечка, ибо я любил тебя. Наверное, не следовало признаваться в таком в первую ночь, особенно сразу после того, как я не смог, но я ничего не мог с собой поделать. Ты была такой красивой, с**суальной и, самое главное, заботливой…
А знаешь, почему я потерял ту работу, сучка? Я узнал, что ты тр**аешься с тем чуваком, Эдгаром, и впал в стресс. В целом это было простительно, мы почти не знали друг друга, но мне все равно было больно, ибо ты притащила его в мою кровать. Наверное, ты думаешь, что вывески – это легко, но я тогда разрыдался, и, чтобы вытереть слезы, пришлось снять перчатки. Иначе масло попало бы мне на лицо. В итоге у меня замерзли руки, я уронил табличку, а когда бригадир стал на меня кричать… в общем, нечего скрывать, я на него той же табличкой и замахнулся. Малышка, ты же знаешь, что Джоди, Даг и Лили-путка постоянно у меня гостят. Они слишком малы, я не мог допустить, чтобы они видели, как кто-то тр**ается, даже мы с тобой.
Я знаю, ты не одобряла, что они ко мне ходят. Ты неоднократно это повторяла и называла меня грязным педофилом. Если честно, это жестоко даже для шутки. Эти