Впрочем, у многих детишек с Желтой улицы нет колес. Наверное, просто сарафанное радио хорошо работает, многие прознали, что Робби у нас нынче раздает отменные угощения. Вот о чем я размышляю, когда замечаю Бесформо в паре кварталов от себя, волочащего свою бесформенную задницу в мою сторону, вероятно, за едой, но, скорее всего, просто подкинуть в печку моего голодранского мозга еще дровишек-кошмаров. Итак, я быстро сворачиваю на Доусон-авеню и тут – бац! – натыкаюсь взглядом на Даг.
Я резко останавливаюсь. Ей-то сейчас положено быть дома, музицировать на пару с пианисткой-лесбой. Тем не менее она здесь – прохлаждается перед продуктовым магазином, рядом с поваленными колесиками кверху тележками да под кричащим плакатом, рекламирующим лотерею. Даже не переоделась: все еще в красной куртке на молнии, костяшки все такие же пострадавшие после стычки с выключателем Робби.
Даг была не в духе, когда я видел ее в последний раз, так что мне следовало бы пройти мимо тихо. Но это же Даг! Я размахиваю руками, как дурак, и чуть не кричу: «Эй, детка, как жизнь?» – а потом вспоминаю, что именно тут нынче утром мы засекли Гвендолин.
Даг выслеживает псину в одиночку? Что это за тихушничество? Раньше она так себя не вела. А может, и вела, кто знает. Может, это вообще у нее уже в привычку вошло. Может, я не так хорошо ее знаю, чего уж там. На цементе лежит рождественское украшение в виде елки – на нем еще сохранился липкий ценник, – и я давлю его подошвой. Рождество? Хрен там. Рождество никогда не наступит. Хэллоуин будет длиться вечно.
Честно, двинуть бы мне тогда подобру-поздорову в «Уолгрин». Но все же я подхожу поближе: просто чтобы получше разглядеть. Даг протягивает что-то похожее на чипсину «Доритос», и ее губы мелят слащавую, чувственную чепуху в адрес Гвендолин. А та просто стоит на расстоянии вытянутой руки и тихо дрожит, как это делают собаки. Приглядевшись, вижу, что Даг выложила целую кучу чипсин, чтобы подманить собаку, но та на это не клюет. Не могу сказать наверняка, но Даг, возможно, плачет от переполняющих ее эмоций. Ну вот, теперь мне в «Уолгрин» не попасть. Как же я брошу эту шикарную телку?
Сразу кажусь себе важным-отважным. Даг смотрит на Гвендолин, так? Ну а Гвендолин – на Даг. Ни одна из них не обращает на меня внимания. Так что я напрягаюсь и прячу свой мелкий зад за ту тачку без колес и дверей. Я ложусь на живот, как детеныш тюленя, и заползаю за картонный холм, выглядящий как общественный туалет для Бесформо. Мне это удается легко: помните же, у меня пресс отлично накачан. Теперь я достаточно близко, чтобы слышать, как отчаивается и печалится Даг – и как Гвендолин скулит и хрустит подачкой в виде «Доритос».
План – не подкопаться. В дальнем конце продуктового магазина стоят старая ржавая стиральная машина и большой синий почтовый ящик сбоку от нее, и я встаю прямо за ней, а Гвендолин – в трех футах от меня. Я делаю паузу, чтобы перевести дух, и жалею, что у меня нет каких-нибудь штуковинок для собак, что водились у Робби. Игрушки, лакомства – все это сейчас пришлось бы ко двору. Возможно, Робби даже знает специальные приемы, как заставить собаку поверить, что ты ей друг. Но Робби-то здесь нет. Придется все самому обстряпывать. Я медленно выглядываю из-за стиральной машины и вижу, что псина близко. Время погеройствовать.
Я прыгаю, прямо как ягуар! Гвендолин прижимает свою грязную задницу к цементу, а Даг орет благим матом, и затем – бац! – я ударяюсь оземь руками и ногами, удерживая это дикое животное в захвате. Псина отчаянно рвется прочь, она вся – как одна большая волосатая мышца, напрягается, вырывается, но я набираюсь храбрости и запускаю руки в это шерстяное месиво, и, несмотря на ее горячее дыхание и острые когти, наплевав на щелкающие в пасти зубы, я обхватываю одной рукой тощую ногу, а другой – костлявую задницу. Все, сраная грязная шавка с поломанным хвостом – моя. Достал я ее, родимую.
Даг в шоке. Прям вот реально – в шоке. Я пытаюсь улыбнуться ей, но это трудно, когда в руках у тебя извивается-кусается дворняга. Крепко стискиваю добычу, покуда не перестает сопротивляться, а затем встаю и гордо поднимаю ее перед собой. Даг выглядит так, будто вот-вот обделается. Я смеюсь, подходя к Даг, – вот он, момент, столь желанный для нее. Не победа в борьбе за пост вице-президента класса, не награда за блестящие дебаты, не лавры пианистки-виртуоза. Самое заветное желание Даг – погладить это грязное животное, и ее мужчина воплотил его в жизнь. Ее мужик. Это, типа, я. Эй, может, мы с Даг о ней сможем позаботиться вместе? Может, Гвендолин станет для меня собакой-поводырем, если в один прекрасный день я таки выдеру себе зенки?
При этом я, конечно, не хочу, чтобы эта псина тяпнула Даг, и покрепче зарываюсь хваталками в спутанную шерсть. Стоп-стоп. Это еще что за дела. Замираю, ощупываю пальцами кожу Гвендолин – необычная она. Вся какая-то бугристая и упругая, как пленка-пупырка. Подхватываю собаку на руки и зачесываю шерсть назад, чтобы получше рассмотреть. Где ж там ее шкура? Не найти, хоть ты тресни.
Погодите-ка…
Ох, мать твою. Мать твою за ногу и обратно.
Клещи. Сотни их. Сныкались прямо под шерстью. Большие, маленькие, черные, коричневые, желтые, красные, оранжевые, даже, офонареть можно, зеленые. Их жутко много, как виноградин в грозди. Вот почему эта собака на солнце сверкает: она вся в жирных блестящих клещах. У меня мурашки бегут по спине, потому что я дотрагиваюсь до этих толстозадых кровососов, и стоит хотя бы чуть-чуть пошевелить рукой, как самые толстые лопаются и истекают горячей кровью. Акулья неделя! Акулья неделя! Я даже не знаю, что делать! Я просто стою и держу на руках эту запаршивевшую вусмерть сучку.
Даг закрывает лицо обеими руками. По ее щекам размазывается посыпка от «Доритос». Она тоже начинает скулить – ну, я так сначала подумал. Но это не Даг, конечно. Это собака. Я опускаю взгляд, а Гвендолин поднимает его, и, хотя я видел ее миллион раз, кажется, что я никогда не приглядывался к ней по-настоящему. Глаза у псины заросли коричневой коростой – это вам уже