Даг идет к кассе, а я прикидываю, что еще мы можем купить на заначку Робби. Например, одноразовый телефон. Позвоним копам и анонимно расскажем им всю правду, чтобы Робби не узнал, кто проболтался. Или можно купить скутер и гонять на нем. Или бинты и антисептик – тогда я проведу Хэллоуин с мамой, буду ее лечить и отвлекать от судьи Матиса и Марио Лопеса и забуду про Желтую улицу. Ничего сделать уже нельзя, и никому не поможешь даже с деньгами.
Я догоняю Даг у кассы, а менеджер с козлиной бородкой уже пробивает ей товар. После нескольких «пиков» говорит, что мы набрали меньше чем на двадцать пять баксов. Я аж выдыхаю, а потом мне становится стыдно. Это же Даг и Робби. Даг и Робби, мои самые близкие люди. Никто и никогда не поддерживал меня так, как они. Поэтому, пока Даг убирает в карман сдачу, я молчу и не отсвечиваю. Менеджер пробивает мои товары, считает, сколько у нас денег, и я… чувствую какое-то облегчение. Может, оно было бы еще сильнее, старайся я лучше.
Менеджер показывает на мое лицо и спрашивает, будем ли мы это брать. Стоп, что? Я сам себя покупать должен? Что за супермолочный бред. Джоди – это типа продукт бытовой химии? Мы можем решать, покупать меня или нет, и выбор за нами? Если так, то это прям облегчение и самое легкое решение в жизни. Надо положить меня обратно на полку, пока не причинил вред еще кому-нибудь.
Но он спрашивает про Барака Обаму. Я снимаю его маску, но мне некуда положить президента, и я осторожно кладу его на пол. Черт, вы только гляньте. Он весь вывернут наизнанку, мокрый и розовый. Он похож на сбитого человека. У меня прямо настроение портится: ушло все могущество Барака Обамы, которым я обладал. Даг платит, а я стою и смотрю, как зомби. Шепчу сбитому президенту текст Monster Mash – не специально даже, песня просто идет как родная. Как-то в тему смерти. Захватывает все внимание. Как и абсолютно дурная «Неделя акул».
На улице Даг передает мне пакеты. Она никогда не была такой суровой. Она говорит, что ей пора на ужин к родителям. На вопрос, как так вышло, отвечает, что в понедельник у нее важный тест по «Обитателям холмов», ее хотят проверить, и это не обсуждается. Я пожимаю плечами, типа, все пучком, но она ведет себя так, словно я ее обидел. Странно как-то. Она говорит, что предупредила родителей про раздачу сладостей, так что ужин будет недолгим и она очень скоро вернется. Это звучит как угроза: словно она подозревает, что я выкину эти пакеты и испорчу план Робби.
Чтобы успокоить ее, я спрашиваю, о чем «Обитатели холмов», не о хоббитах ли. Как по мне, лучшее, что может быть в школьной программе, – это «Хоббит». Но Даг смотрит на меня как на идиота и говорит, что хоббиты ни при чем, это история про кроликов. На мое извиняющееся «оу» продолжает: да, про тупых кроликов с цветочными именами, которые усваивают основной кроличий закон выживания – убегать от хищников. А когда я в очередной раз что-то вякаю, перебивает, что единственного из всех уважает Дурмана: он ведь окружил себя защитниками, которые откусывают предателям уши.
– О-окей… – в который раз промямлил я, а Даг стала сверлить меня взглядом. Он у нее как рентген, честное слово!
На этой жуткой ноте она развернулась и пошла домой, но я крикнул ей в спину, что Робби обещал заказать что-нибудь из «Мака», и пусть не налегает на ужин, а то ей ничего не достанется. Даг недоверчиво смотрит, памятуя об обещанном супермолоке, которого не было. Я заверяю ее, что в этот раз жирный справится, – настолько мне нравится добрая перемена в ее настроении. Лучше уж недоверие, чем холод.
Не знаю, не подведет ли Робби, но я хотя бы вернул Даг надежду. Она в меня верит! Внутренний павлин уже заговорил: да, детка, за Джоди ты как за каменной стеной!
Но все же она уходит, а я стою, мерзну и надеюсь, что красотка не забудет надеть свой таинственный хэллоуинский костюм. Вечер обещает быть интересным, и, если она забудет, это будет ужас. А если уж цыпа принарядится, мне тоже надо бы озаботиться костюмом. «Уолгрин» недалеко, и я даже подумываю снова залезть туда и примерить что-нибудь под Гришнака. Хотя бы под Гришнака, если уж не под Барака Обаму.
Снова Дик Трикл
– Кисусь, я не позволю пасть Белому городу и погибнуть нашему народу!
Вы бы знали, как меня достали умники, которые считают, что моя джинсовка – это объект для шуток, и специально неправильно читают.
«Кисусь?! Что за хрень?!» – любят они глумиться вслух. Дело в том, что в этой части города есть неписаное правило: нельзя относиться к чему-либо с трепетом, даже если это шедевр кинематографа. Местные бегают за цыпочками, трещат обо всякой фигне и, само собой, ходят в черных толстовках с капюшоном поверх белой рубашки XXXL. Никакое другое поведение здесь не понимают.
Но в этом голосе я не слышу глума. Он как будто говорит всерьез. Не так веско, как сын Теодвина, конечно, но все-таки. Прежде чем обернуться к собеседнику, я даю себе команду собраться: на случай, если вновь придется защищать Питера Джексона и его оскароносную трилогию.
– Клянусь. Написано «клянусь». Но все еще отдает дрянным пафосом.
Дик Трикл? Его только не хватало. Костлявый старик сидит прямо на голой земле. Никогда раньше не видел его отдельно от кассы, но, оказывается, его старая задница продолжается ногами и ступнями, как у всех. Вот только ноги у него кривые, а обувь на специальной платформе, с каким-то особым каблуком. Но его увечье не вызывает ни капли сочувствия, он по-прежнему смотрит волком, как будто я нассал в его пилюли.
Ого. Оказывается, он не смолит. Я-то всегда представлял его заядлым курягой: