Миссис Ван Аллен улыбнулась, но не ответила и продолжила отмывать голову сына от травы: вместе с рукой Вилли лишился права на уединение в ванной. Орудуя мочалкой, она несла всякую скучную для Вилли чушь: жара, влажность, продукты, подъем на трудовом рынке. Вилли устал и еле-еле сидел ровно, чтобы не намочить бинты, но на последнюю тему промолчать не смог.
– Значит, папа нашел работу? – спросил он, чувствуя себя совсем взрослым, несмотря на то, что сидел голым в ванне. Мать рассмеялась сквозь стиснутые зубы, мочаля ему шею, а мыльные пузыри качались на ее распущенных волосах, как лампочки на рождественской гирлянде.
– Нет, не нашел, – прошептала она, – но разве на работе свет клином сошелся?
А пока она меняла повязку на культе, Вилли прислушался, надеясь разобрать за болтовней шаги отца. Но расслышал только вентилятор. Вилли, по обыкновению, заволновался, и на мягкой коже переносицы образовалась характерная морщинка.
Вилли не знал, почему папа вообще потерял работу, но подозревал, что это как-то связано с тем наездом. Словно в тот день, когда Вилли сбили, отец заразился смертельной болезнью и теперь медленно угасал прямо на глазах у жены и сына.
Вилли плохо помнил тот вечер – только сам серебристый грузовик и то, как он улетел прочь. Врач, который зашивал культю, сказал, что Вилли крупно повезло забыть все остальное. Лучше всего Вилли помнил, как лежал на носилках и смотрел на плывущий белый потолок, а затем – взволнованный взгляд отца. И с языка сами собой сорвались первые слова:
– Папа, как ты мог забыть меня забрать?
Он не хотел осуждать отца, но после этих слов у мистера Ван Аллена из глаз пропала жизнь и до сих пор не вернулась. Раньше он в основном занимался продажей страховок и иногда приглашал к телевизору, глушил в той комнате пиво, крутил в руках старый футбольный мяч с автографом, показывал пальцем на спортсменов на экране и просил Вилли угадать, почем он продал бы страховку тому или иному.
– За сто долларов? – предполагал Вилли.
– За сто долларов! Это же спортсмены! У них профессия – по заднице на поле получать!
– За тысячу? – расплывался мальчик в улыбке. Ворчание отца, который намеренно делал из мухи слона, забавляло.
– За тыся… Мальчик, скажи, что это шутка. Нет. Ты не мой сын, слишком мелко мыслишь. Ты точно не от меня. То-то мне всегда казалось, что ты похож на соседа. Ты же не мой, правда? Честно говори.
– Нет! Я твой сын!
– Докажи. Я не верю. Тысячу долларов, ну ты даешь! Докажи, что ты мой сын, потому что это, прости, ни в какие ворота.
– Я не знаю! – Вилли заливался смехом все громче и громче, чтобы пересмеять возмущение отца, и вскоре в дверях появлялась мама, не желающая упускать такое веселье.
– Я докажу, – сказала она однажды и подмигнула, а отец зарычал, как большой кот, и, хотя Вилли не понял юмора, смеялись тогда все. Отец повалил его на пол и защекотал, спрашивая, сколько он бы заплатил за страховку вот от этого. Да, от этого.
Теперь такого не было. Однажды Вилли, как всегда, целовал отца на прощание и вдруг ощутил, как холодная рука тащит его обратно на кухню, к столу. Беспомощный Вилли чуть было не упал, но отец удержал его, грубо приподняв за руку. Его красные безумные глаза встретились с глазами Вилли.
– Послушай, – прошептал он. Пивное амбре попало в распахнутый рот Вилли, и у него перехватило дыхание. Отец еще сильнее сжал его запястье и яростно затряс. – Я знаю, что для ребенка это не жизнь. Я знаю. Ты не такой, как все. Посмотри на себя: так не должно быть. Но что я могу поделать?
Вилли пристально смотрел на отца. Острая боль пронзала запястье.
– Я ничего не могу поделать. Если бы я хоть что-то знал, какую-то полезную информацию, факты, думаешь, я бы их утаил?
– Барри… – раздался испуганный голос матери.
– Но какие фак…
– Барри.
Хватка на запястье стала невыносимой.
– Какие факты могут вернуть тебе руку? Факты ничего не значат. Вот что я понял. Однажды, Вилли, тебя попросят изложить все по фактам. – Отец медленно кивнул, бледная кожа его лица с бритвенными ожогами смотрелась еще мертвее из-за ровных, размеренных движений. – Скажи им: «Факты не могут рассказать историю».
Подошла мать и с легкостью высвободила запястье сына, как будто у нее был ключ от этой хватки. Тогда Вилли ушел, убежал, скрылся. Мать тоже изменилась после операции: ходила с широко распахнутыми глазами, открытым ртом и будто бы все время готовилась отражать нападение.
Нет, иногда казалось, что с родителями все нормально. В прошлую субботу Вилли с матерью вместе хохотали над мультфильмами, она по старой традиции хватала его за ноги, а он уворачивался, и на какую-то секунду она стала похожа на ту самую маму из прошлого. А отец на прошлой неделе помог Вилли поймать саламандру, которая шныряла под задним крыльцом. Там, под ступенями, с грязными щекой и подбородком, папа выглядел совсем как раньше: веселым, радостным, легким на подъем. Но в последнее время он просто шарахался по дому в мятой пижаме и источал запах пива, это пресное хлебное зловоние, которое пропитало дыхание, кожу, волосы и одежду.
Иногда Вилли забывал, что у него не стало левой руки. Перед выпиской врач сказал Вилли, что он в свое время еще «оплачет» руку. Позже Вилли услышал, что город оплакивал Грега Джонсона, и задался вопросом, не похоронена ли его левая рука на том же кладбище и не придет ли он однажды поплакать над ее могилкой и прочесть отрывок из Библии, чтобы упокоить ее.
Но пока ему не хотелось оплакивать почившую конечность. Отец никогда не менял ему повязку на культе и вообще смотрел на обрубок как на нового нежеланного ребенка, который орет без умолку. Но Вилли нравился этот ритуал: это было единственное их с мамой общее дело. Она разбинтовывала культю, трогала своими мягкими пальцами, намазывала крем, нежно дышала на чувствительную кожу и забинтовывала снова – плотно, но не слишком.
Больше общих дел не было. Хлопоты по дому, которые он раньше брал на себя, стало слишком трудно выполнять одной рукой, и пусть он и пытался мыть посуду, складывать одежду и стричь купоны, это затягивалось на часы. Он, безусловно, приносил мало пользы дома, но и на улицу его отпускать не спешили. Регулярно пускались в ход замки, двери без замков обзавелись таковыми. Насколько понимал Вилли,