В воздухе запахло паникой: план его жизни, тщательно составленный родителями, был нарушен. Он с грустью вспомнил мамин альбом. В детстве его страницы пухли от бумаг: свидетельство о рождении, свидетельство о крещении, программы выступлений школьного хора, сертификаты из теннисных лагерей… но примерно в десять лет все переменилось. За последние пару лет в альбом легло всего несколько новых достижений, и для старшей школы и колледжа осталось слишком много места. Он никогда бы не заполнил столько. Джеймс чувствовал себя виноватым: он все испортил, растерял сноровку, забуксовал, все полетело в тартарары.
Он должен был пресечь роковой звонок и решил пойти на низость. Он посмотрел матери в глаза, дождался, когда завладеет всем ее вниманием, и уставился на ее шрам. Она немедленно прикрыла рот рукой и отвернулась, издав нечто, отдаленно напоминающее смех. Такой же звук она издавала, когда отец Джеймса отпускал по поводу ее внешнего вида колкий, ядовитый комментарий – ну или безобидный, который она неправильно воспринимала. Джеймс был в смятении и даже не знал, что чувствует, так вот уподобляясь отцу. «Мальчики хотят повзрослеть, – размышлял он, – но неужели нельзя без вот этого всего?»
– Нет, я не буду ей звонить, – обескураженно сказала мать и, как бы в оправдание, добавила: – Она работает допоздна. – Она сжала плечо Джеймса. – Но ты же знаешь, как я отношусь к посиделкам в этом доме.
– Да, мам.
– Детям не на пользу находиться в такой обстановке.
– Да, мам.
– Знаю, сейчас ты не понимаешь, но некоторых вещей лучше избе…
– Черт возьми! – воскликнул вдруг мистер Вал. – Слушайся мать, а не то пожалеешь, клянусь.
Мать Джеймса убрала руку с его плеча.
– И чего ты прикрываешь лицо? – строго спросил он жену. – Почему ты всегда так делаешь? Я что, зверь какой?
Мать развернулась на навощенном полу, издав звук, похожий на скрип резины, и быстрым шагом скрылась в недрах дома. Затопала по лестнице, заскрипела перилами. Джеймс похрустел хлопьями, глядя на мутный блеск ложки. Никто больше никому не звонил, он спасся, но сейчас как будто стало еще хуже – тревога усилилась. Он мельком взглянул на отца.
Тот смотрел прямо на него. Руки не отрывались от стола. Тело было неподвижно.
– Сегодня ночью ты был у Реджи, – произнес он мягко, но отчетливо.
– Да, – ответил Джеймс с набитым ртом.
– Дома у Реджи Филдера, – продолжал отец. Джеймс промолчал, хрустя хлопьями. – Сегодня.
Отец знал, что он врет. Джеймс сидел с недожеванными хлопьями во рту, пытаясь понять, где он просчитался и какие неприятности его ждут.
Но отец ничего не сказал. Вместо этого он снова углубился в числа, резко схватив ручку и поднеся к бумаге. Она зачиркала слишком быстро, словно гремучая змея.
Джеймс набрался смелости и продолжил жевать хлопья. Шум стоял оглушительный.
* * *
Вернувшись домой, Реджи обнаружил мать лежащей на диване. Маленькая белая ножка свисала с него, сама Кей Филдер зарылась лицом в подушки. Она любила спать так: сама на спине, на лице подушки. Иногда Реджи сутками не видел ее лица.
Она все еще была в униформе, Реджи даже заметил кусочки чьей-то еды. На полу стояла тарелка, на ней догорал бычок.
– Редж? – глухо позвала она.
– Что?
– Куриный стейк в холодильнике, – сказала, зевнув, мать.
Реджи с тоской поглядел на телик и стереосистему. Ему было дозволено включать их, только когда мама была на работе, а до одиннадцати часов еще целая жизнь. Он бросил рюкзак на грязный ковер, даже не обратив внимания, как шуршит внутри картина Мэла Германа, и сел в кресло-качалку. Подушек в нем не было.
Реджи отодвинул мыском глиняную пепельницу, которую сам сделал для матери несколько лет назад, и положил ноги на неработающий обогреватель, служивший нынче кофейным столиком. После чего уставился на мать.
– Если что, этой ночью я был у Джеймса, – сказал он.
Мать не ответила. Над ее головой висел дым, контурами похожий на сдувшийся воздушный шарик.
– Нет, вообще-то я был у Вилли, – продолжал Реджи, гадая про себя, вызовет ли изменение показаний какую-нибудь реакцию.
– Бедный мальчик, – пробормотала мать в подушку. Пальцы ног судорожно поджались и распрямились. Реджи не знал, о Вилли она говорит или о нем самом.
В течение последних лет у нее становилось все больше и больше работы, и она почти перестала интересоваться жизнью Реджи. После трагедии с Вилли интерес ненадолго вернулся, и она несколько недель подряд только и говорила о психованном водителе, засыпая Реджи кучей вопросов. Он и сам был бы рад знать на них ответы, но…
В начале лета он даже привел Вилли в гости, и мама стала терзать вопросами и его:
– Каково тебе было очнуться без руки? Не кажется иногда, что она по-прежнему на месте? Сколько она весила? В смысле, сколько веса ты потерял вместе с рукой?
Реджи было неловко, но Вилли, похоже, не возражал. В тот день она ушла на работу, а после того, как вернулась, больше почти не говорила про маньяка. Возможно, так наслушалась от посетителей, что ее уже просто тошнило от этой темы.
Реджи встал и подошел к маме. Он смотрел, как ее грудь мерно движется вверх-вниз. Его мама была гораздо моложе и миниатюрнее других мам, которых он видел. Она родила его очень рано, в семнадцать, и сейчас ей не было еще и тридцати. Реджи находил ее красивой, как и любую маму, и это объясняло, почему Джеймс и Вилли ей восхищаются. Но ему казалось, что маме надо бы больше есть. Несмотря на работу в ресторане, она со временем худела и худела… абсурд! Реджи не раз думал, что, если бы работал в сфере питания, целыми днями ел бы бургеры и картошку фри и пил шоколадные коктейли.
Из-под подушки виднелись мамины светлые локоны. Она постоянно возилась с ними, сидя перед зеркалом. Совала в них что попало, завязывала наверх, затем распускала и пускала вдоль плеч. Ее волосы всегда развевались: наверное, дело было в упругой, пружинистой походке и туфлях на невообразимых каблуках.
Когда Реджи был маленьким и однажды не удалось найти няню, мама привела его на работу и усадила за угловой столик со стопкой книжек-раскрасок. Реджи, впрочем, смотрел в основном на то, как она расхаживает по залу и как развеваются ее светлые локоны. Она выглядела невероятно счастливой, широко улыбалась абсолютно незнакомым людям и громко смеялась над их шутками. Через какое-то время Реджи тоже засмеялся. Но когда