Но с годами Реджи все чаще оставался на перемене в классе, чтобы сделать работу над ошибками, а на Джеймса и Вилли смотрел в окно, кипя от злобы. «Что я делаю не так?» – думал он. А теперь знал, что все делал так. Потому что вот он, умнее, сильнее и свирепее своих бывших товарищей по игровой площадке, и вся зависть перешла в некое подобие жалости.
Физическое развитие Вилли остановилось, а вот Реджи вырос и окреп. Зубы Вилли разошлись в разные стороны, а молочные зубы Реджи с боем вырвались на волю, и их место заняли более крупные и крепкие. Реджи стало казаться, что Вилли потерял руку, потому что та утратила всякую полезность: она не могла помочь Вилли, а потому отвалилась и сдохла. Даже разум Вилли отказал: зациклился на бессмысленных играх слов. Реджи подумал, что Вилли пожалеет, когда наконец-то поймет, сколько всего в жизни он упустил.
Трансформации Джеймса были не столь радикальны, но наметанный глаз Реджи замечал все: тревожность, застенчивость, помешанность на будущем, которое уже спланировали родители. И хотя физически Джеймс не уступал Реджи, он не мог и шагу ступить, не споткнувшись об одну мысль и не налетев на другую. Реджи снова ощутил, что находится на пике чувств, и его охватил восторг.
Было столько всего, о чем он больше не мог рассказать Вилли с Джеймсом: ругательства старшеклассников, смех и мимолетные прикосновения девочек постарше, приятное давление толстой котлеты денег в заднем кармане вместо жидкого позвякивания мелочи.
Но в первую очередь Реджи не мог рассказать Вилли с Джеймсом, что узнал о Мэле Германе. Несколько недель назад он снова пробрался в школу. Он никому об этом не сказал, потому что больше не нуждался в чьем-либо восхищении. На сей раз он едва дождался заката и сразу стал экспериментировать с окнами на первом этаже, пока одно из них не открылось. Внутри его охватил знакомый холод, но мальчик решительно шагал по темноте, внушая себе, что это как в первый раз нырнуть с головой. Вряд ли он утонет.
Когда он вышел из школы некоторое время спустя, у него в кармане шорт лежал фонарик, а под мышкой был зажат рулон с остальными картинами Мэла. Вместо того чтобы пойти домой, Реджи сделал крюк, забрался в домик Вилли на дереве и уселся в нем, скрестив ноги, один. Он увидел объекты, которые могли находиться у Мэла дома, искаженные фигуры – возможные проекции его отца. У Джеймса анализировать все-таки получалось лучше: чем больше Реджи изучал картины, тем меньше был уверен в своих выводах.
Он вернулся к первой украденной картине и посветил фонариком на ту деталь, с которой все началось: на грузовичок, сбивающий человека. В начале лета это тянуло на чистосердечное признание, но теперь Реджи пригляделся и обнаружил нечто совершенно иное. Это был не грузовик, не машина, ничто. Просто каракули. Человек под колесами – это не человек и не колеса. Он не понимал, как они втроем совершили одну и ту же ошибку.
Затем Реджи сделал нечто, что Джеймс и Вилли назвали бы форменным безумием. Он спустился из домика со всеми картинами Мэла Германа, кроме первой, которую оставил висеть на стене, и дошел до самого дома Мэла. Какое-то время он стоял в тени. Внутри играло радио, текла вода в ванной. Затем он услышал ругань: грубый стариковский голос и редкие неуверенные реплики Мэла. Реджи аккуратно положил картины Мэла рядом с входной дверью, придавил камнем и пошел домой.
Два дня спустя картина Мэла Германа, абсолютно новая, лежала у Реджи на пороге. Реджи стоял и рассматривал ее. Это какой-то бред. Или нет? Вон тот квадрат – это не мусорбольное ли поле? А вон та прямая линия – не бейсбольная ли бита, которой он угрожал Мэлу рядом с его домом? В сущности, это было неважно, ибо картина была огромной, блестяще-синей и великолепно грозной. Реджи хотел понять, что она значила, и этого желания понять почему-то оказалось достаточно.
Реджи повесил ее на стену в своей спальне, и она стала еще понятнее. Цвет был просто цветом, краска – просто краской. Мэл Герман был просто ребенком, наносил краску как заблагорассудится. Это открытие захватило дух: внезапно Мэл перестал быть врагом. Он представил себе, как через две недели кончаются каникулы, Мэл, по обыкновению, слоняется по коридорам, и у них завязывается разговор. Поразмыслил, что они могут друг другу сказать. Наконец, предался мечтам о том, как Мэл откроет ему заново мир, ведь в одном Реджи не сомневался: Мэл Герман был важнее, чем казалось.
Воздух был тяжел и колюч. Он подбросил мяч, махнул битой, побежал. Удар, пробежка. Удар, пробежка. У Реджи дрожали колени, с носа стекал пот. Он попытался отдышаться и не смог, но ему было все равно. Он так и метался туда-сюда, с нездоровым любопытством прикидывая, когда упадет без сил. Удар, пробежка, удар, пробежка.
Смеркалось. Светлое время суток, зажатое в тиски комендантского часа, все лето казалось коротким и дефицитным. Но кому оно нужно, это светлое время? Перед подслеповатым Реджи развернулась Ночь – казалось, ее можно исследовать вечно, в ней можно жить. Он пил воздух, как темную воду, и привык к нему, обнаружил кислород, решил, что он ему нравится, нет, что он его любит.
Взошла луна, и настал комендантский час. К черту. Пусть приходят все: подростки, взрослые, убийцы, полицейские с фонариками и дубинками. Если они придут и заберут его, он станет еще сильней, ведь он превратится в одного из них. Реджи закрыл глаза, когда те совсем перестали видеть, и почувствовал, как прожилки бейсбольного мяча упираются в такую же жесткую ладонь, как тяжелая бита поднимается с еще более тяжелого плеча, и напрягся как только мог. Удар, пробежка, удар, пробежка, удар, пробежка.
Хорошие мальчики заслуживают прощения
– Как ты умудряешься столько всего видеть? – воскликнула с кровати мисс Босх.
– Держу свои дурные глаза открытыми, – пожал плечами Мэл Герман и стал рассказывать, какие ужасы произошли за последнее время в городе. Старушке показалось странным, что летом пролилось столько