Ночь была от пожаров светла, и я
стал писать завещанье быстро.
На клочке простом, Шейна-Шендл моя, —
лишь о самом большом и чистом.
Лишь о том, как я счастлив тому, что ты
мне была женой и удачей.
Мы играли комедию вечной мечты,
но закончилось все иначе.
Мы шутили о смерти со сцен и страниц —
о нестрашной, домашней, спящей.
Но она пришла — в миллион десниц,
в миллион кулаков разящих.
Кто же думал — под скрипочку и под смех —
что пожрет нас адское пламя,
что актеры и зрители наших потех
лягут в красный снег рядом с нами.
Ну а мы, люди снов и тяжелых вериг,
слез и песен во тьме изгнанья —
мы мертвы — персонажи спектаклей, книг,
дети радости и страданья.
Шейна-Шендл, сквозь бури протяжный вой,
сквозь круги рычащего ада,
Шейна-Шендл, склонись над моей головой,
как незрячих очей отрада.
Монолог Европы 1945 года
Что поражает в газетных текстах Натана Альтермана, так это их все-временность (или вне-временность?), мало совместимая, на первый взгляд, с актуальными темами. Текст из «Седьмой колонки», перевод которого публикуется ниже, пугающе современен и сейчас, спустя 70 лет после написания. Да и в будущем, боюсь, его актуальность будет лишь нарастать. Это первое, что следует сказать.
А второе: поразительна точность понимания событий, которую демонстрирует автор. Ведь в 1945 году вся ответственность за Катастрофу была возложена исключительно на немцев. Они и только они были объявлены злодеями, а все прочие — жертвами, если не героями-союзниками. Грохот пушек сменился грохотом лжи. Но Альтерман безошибочно нащупал под внешней канвой событий их истинную суть. В «Монологе Европы 1945 года» ни немцы, ни Германия не упоминаются вовсе. Не потому, что на них нет вины — а потому, что их вклад представлял собой всего лишь часть (хотя и весомую) широких общеевропейских усилий.
Стихотворение «Монолог ненависти к евреям в Европе 1945 года» (נאום שנאת היהודים באירופה של 1945) было опубликовано 3.08.1945 в газете «Давар».
Никогда, никогда, еврей,
Не оставлю я твой народ.
За оградами лагерей
Буду ждать тебя у ворот.
Ты остался в живых, еврей.
Но не радуйся жизни, враг.
Красен хлеб мой кровью твоей,
Без нее мне теперь никак.
Мне шесть лет дозволял судья
Жрать тебя на глазах у всех.
Жрал бельгиец, и жрал мадьяр,
И француз, и поляк, и чех.
Берегись городов, еврей,
Там раскинулась улиц сеть,
Там стоят ряды фонарей,
На которых тебе висеть.
Не ходи мостом через Прут,
Через Вислу, Дунай, Маас,
Ты ведь плыл там — распухший труп…
Ах, вернуть бы те дни сейчас!
Но на площади — верь, не верь —
Цел еще эшафот с тех пор.
Отворишь ненароком дверь —
На пороге — я и топор.
Ты свободен теперь опять,
Защищен законами. Что ж…
Не ложись только, парень, спать —
Ведь проснешься — у горла нож.
Ты теперь отрастил живот,
Вспоминаешь, грозишь судом:
Мол, верните мне мой завод,
Деньги, землю, работу, дом…
Что ж, грозись. Но прими совет:
Убегай, пока цел, родной.
Даже если дороги нет —
Лучше сдохнуть, чем жить со мной.
Последняя милость
В последние годы в Сети можно встретить фотографии военного и послевоенного времени, на которых запечатлены граждане оккупированной Германии в ходе весьма неприятного занятия. Как известно, союзники заставили немцев извлекать из лагерных трупных сараев и расстрельных рвов полуразложившиеся тела умерщвленных евреев, дабы похоронить их останки в братских могилах. Думаю, многим попадались на глаза эти снимки — достопочтенные фрау в шляпках и цивильных пальто, а также солидные пожилые герры в костюмах, отвернув сморщенные от нестерпимой вони носы, тащат на носилках то, что и язык описать не поворачивается. А на фоне — американский солдат с автоматом, полураскопанный ров, торчащие из рыхлой земли руки со скрюченными пальцами, неестественно вывернутые ноги, черепа со спутанными колтунами волос.
Как правило, публикация подобных фотографий на форумах и в блогах вызывает самые разнообразные отклики — от «так им и надо, сволочам» до «ну а гражданские-то чем виноваты». Помимо судьбы фрау и герров, обсуждается также и роль американца с автоматом. Но ни разу никто не попытался представить, что подумали бы об этом те, чьи останки лежат на носилках. Оказывается, этот вопрос совсем не столь риторический, каким мог бы показаться на первый взгляд.
Натан Альтерман, вместе с прочими жителями Эрец-Исраэль, узнал о вышеописанных показательно-наказательных захоронениях из краткого газетного сообщения и сразу откликнулся на него стихотворением в «Седьмой колонке» от 27 апреля 1945 года, то есть всего за три дня до самоубийства Гитлера. «И стащил бы немца в могилу…» Вот такое любопытное совпадение…
Стихотворение «Последняя милость» (חסד אחרון) было опубликовано 27.04.1945 в газете «Давар».
Он меня кулаком по лицу хлестал,
Рвал мне спину кнутом разящим.
А мой сын в пыли перед ним лежал
Под его сапогом блестящим.
Он был немцем, властителем всей земли,
Убивал нас, мольбам не внемля.
А теперь его сапоги в пыли:
Немец выгнан зарыть нас в землю.
Встань, мой мальчик! Убийцы твой труп несут,
С отвращеньем борясь и страхом.
Немцу кару назначил союзный суд —
С нашим мертвым возиться прахом.
Встань, скажи им, издавшим такой приказ,
Что и в смерти нет хуже муки:
Как на свалку падаль, волочат нас
Сволочей поганые руки.
Лучше сразу по ветру мой прах развей,
Кинь собакам, пусти на мыло,
Но не им — добрякам немецких кровей,
Что свой долг отдают постылый.