Впоследствии Этуш называл меня одним из своих любимых учеников, наверное, потому что я был трудолюбивым и добросовестным. Помню, как на каком-то памятном, уже посмертном, папином юбилее Владимир Абрамович, пришедший на Новодевичье кладбище, вспомнил по моему случаю такие слова мхатовского актера Леонида Леонидова: «Дайте мне хорошего ученика, и я ему сам буду платить».
Помню, как однажды в каком-то этюде я играл с Наташей Варлей и как-то уж очень резко проявился. К тому моменту я на курсе прослыл интеллигентным мальчиком, вел себя, как правило, деликатно. «Бедный сын гениальных родителей» – так меня иногда несколько снисходительно называла Наташа Гундарева. И вдруг я в этом этюде предстал пренеприятнейшим типом. Поскольку этюды обсуждали студенты, они стали меня критиковать: «Ну это неправда, Костя никогда таким не бывает…» Помню, наш мастер Юрий Васильевич меня тогда защитил: сказал, что человек в некоторых ситуациях проявляется непривычно, это нормально и даже правильно с точки зрения учебного процесса.
Тут важно вернуться к рассказу о моей роли Джо Бонапарте в пьесе Клиффорда Одетса «Золотой мальчик», которую в институте ставил Владимир Абрамович Этуш. Эта примитивная, хоть и хорошо сделанная пьеса в свое время сыграла в американском театре важную роль. Одетс вообще был одним из важнейших людей в постмхатовской истории американского театра, связанной с деятельностью Ли Страсберга и Стеллы Адлер, был их соратником.
В общем, я с большим энтузиазмом взялся за роль и стал думать, а как же мне играть этого очень неприятного, резкого, хамоватого человека.
И тогда Юрий Васильевич напомнил мне этот этюд, в котором я вел себя как-то нетипично: «В тебе же это есть, ты бываешь резким, конфликтным, даже агрессивным. Вспомни это!» Так что все было не зря. Мне, я считаю, с мастером в Щуке очень повезло, а еще с Валерой Фокиным, Ваней Дыховичным и Лёней Филатовым – очень важные для меня люди.
Лёня Филатов был грандиозно одаренным человеком. Он был замечательным артистом, это было ясно с первых курсов обучения, писал пьесы и стихи, блистательные капустники. Помню, он на спор за десять минут написал текст передачи на радио, которая в эфире шла десять минут.
Он сочинил несколько пьес, которые объединил под названием «Время благих намерений». На нашем курсе их поставили три режиссера, включая Валеру Фокина. Мы с Юрой Богатырёвым играли в двух из этих пьес. Поскольку Лёня был студентом, он делал так: писал пьесу, называл себя, к примеру, Шон О'Кейси и приносил ее так, как будто это не его текст. Самое смешное, что был в Щуке один маститый режиссер, который много лет преподавал в этом вузе, он говорил: «О, ну это потрясающая вещь у Шона О'Кейси, я хотел ее делать на телевидении, но мне не разрешили». Лёня проделывал такие штуки много раз!
Вообще, у нас были очень хорошие отношения с этим курсом. Ваня Дыховичный был моим кумиром, и я невольно стал ему подражать. Помню, Биненбойм говорил мне на репетициях: «Костя, кончай играть Дыховичного!»
Ваня был невозможно манкой фигурой, его обожал весь институт, девчонки всех курсов были в него влюблены. Синие глаза, прекрасные белые зубы, румянец, впалые щеки, курчавый, обаятельный… У Вани была явно выраженная еврейская внешность, его мама была очень красивой женщиной, караимкой. Мои родители дружили с Ваниными, Владимир Дыховичный что-то писал для папы.
Ваня к тому же потрясающе двигался. В начале учебного года в Щуке всегда устраивали вечер для студентов первого курса, который вел сам Борис Евгеньевич Захава. На нем студенты старших курсов показывали, что́ новички будут проходить за время обучения – от упражнений, этюдов до фрагментов дипломных спектаклей. Была среди всего этого такая тема, музыкальное упражнение, когда один артист поет за другого. Этот номер делали Володя Качан (он был за ширмой) и Ваня Дыховичный (перед ширмой). Они пели романс «Отцвели уж давно хризантемы в саду», потом ширма убиралась, и они делали это еще раз, чтобы все видели прием. После этого номера и вечера все мы оказались в плену Вани Дыховичного.
Еще у него был номер «Пощечина». Он его делал один. Он выходил на авансцену из кулисы, подходил к несуществующей компании людей и говорил: «Ребят, у вас не будет закурить?» И сразу начинал получать неожиданные пощечины, начинал пятиться, что-то бормотал, пытался шутить, стараясь сохранить лицо, и в этом судорожном процессе исчезал в той кулисе, откуда вышел. Это было очень жестко, ярко и выразительно! Блистательный номер. Он длился секунд десять!
А еще в Щуке были два мастера постановок водевиля: Ширвиндт и Шлезингер. В голову не приходило, что можно поставить этот замшелый жанр так современно, остро и свежо.
В частности, Владимир Георгиевич Шлезингер, который был завкафедрой актерского мастерства в Щуке, сделал водевиль «Эдгар женится», где Дыховичный играл заглавную роль. Как же это было здо́рово! Я тогда папу привел на этот спектакль. А надо сказать, что Ваню из-за его явно выраженной еврейской внешности никуда не брали – ни в кино сниматься, ни в театры играть. И тогда после этого водевиля папа пригласил Дыховичного к себе в театр.
Еще помню, был в Щуке пушкинский вечер. Ох, как они все прекрасно читали: Лёня Филатов, который сам был поэтом, Ваня Дыховичный, Саша Кайдановский и Боря Галкин. Все они очень тонко чувствовали пушкинскую поэзию.
А делала этот вечер Ада Владимировна Брискиндова, учитель французского языка. Ее буквальная должность в Щуке на самом деле была формальной. Она в институте определяла очень многое: атмосферу, духовность, вкус, стиль, рождала идеи. Умнейшая, интеллигентнейшая, с изысканным вкусом, прекрасным знанием французского языка. Вместе с Катиным-Ярцевым они делали целые спектакли, например «Салон Анны Павловны Шерер» (начало «Войны и мира» Толстого) на нашем курсе. Вместе с Фокиным она сделала «Пышку» Мопассана на французском языке, это был наш дипломный спектакль. В нем Юра Богатырёв играл кучера, который все переводил на русский. На выпуске мы играли «Пышку» и «Нос» через антракт. Эти спектакли в институте имели большой успех.
Вообще, наш курс в Щуке был удачным. После окончания института Юру Богатырёва и Наташу Гундареву приглашали буквально все театры. У меня самого было четыре или пять вариантов на выбор. Юрий Петрович Любимов меня на конкретные роли приглашал, еще когда я на третьем курсе учился. Меня звали в «Современник», на