Из современной драматургии мне нравятся пьесы Андрея Иванова, Владимира Зайцева, Даны Сидерос, Игоря Витренко, Александра Тюжина. В пьесе Иванова «С училища» есть великолепная роль для большой актрисы. Впервые я читал этот текст еще в первозданном виде, с густым, иногда белорусским матом. Это так смешно и точно написано, что становится прямо поэзией. Это тот мат, заменить который почти невозможно, это выражение народного темперамента и юмора.
А еще я под большим впечатлением от пьесы «Вечерний чай» Екатерины Мавроматис. Она очень талантливо создает современный отечественный мир в жанре фантастического реализма. И несмотря на то, что формально пишет киносценарии, делает это с глубоким пониманием законов театра, владея искусством живого диалога, с юмором, крутыми сюжетными поворотами. Может, когда-нибудь получится что-то поставить.
Молодая режиссура
Я имею дело с молодыми режиссерами, интересуюсь тем, как они работают, что ставят, и хотел бы и дальше, насколько позволят обстоятельства, иметь с ними дело. Это другое поколение и другой взгляд на театр, что очень важно.
Когда я выбираю молодых режиссеров для «Сатирикона», я смотрю их работы. Если чувствую интерес, который растет из совпадений нашего понимания театра, если есть творческое и человеческое родство, если мы схожи по темпераменту, приглашаю их на постановку.
С некоторых пор я и сам обучаю режиссуре. Передавать этот опыт гораздо сложнее, чем актерский. Это ведь целое мировоззрение: тут и вкусовые какие-то вещи, и чувство композиции, целого, пространства, работа с текстом, с музыкой. Если говорить формально, несколько выпрямлять смыслы, то артист отвечает только за свою роль, а режиссер – за целое высказывание. Он творец и демиург. Эта профессия предполагает личностную сформированность.
При этом мне всегда интересно, как рождают режиссеров другие преподаватели. Я слежу за спектаклями выпускников-режиссеров Сергея Женовача, Юрия Бутусова. Конечно, смотрю не настолько много их работ, чтобы полностью удовлетворить свое профессиональное любопытство, но все же достаточно для того, чтобы у меня сформировалась картина современной режиссуры – с ее проблемами, особенностями, успехами, заболеваниями.
Кроме того, я преподаю режиссерам в нашей Театральной школе и вижу, что они тоже несут в себе, как в капле воды, отражение проблем этого океана профессии.
Одна из главных проблем современной молодой режиссуры – в ее нескромности. Это не значит, что она неталантлива. Бывает очень талантливый, а бывает и унылый авангард – спектакль, оснащенный модными приемами, но на этом художественное и заканчивается.
Я как-то даже в капустнике делал номер, где перечислял, например, семнадцать приемов так называемого современного спектакля. Они, конечно, меняются, но в общем и целом число их ограниченно. Иногда я удивляюсь, насколько вторичными бывают эти ходы.
Вообще, когда спектакль называют модным, мне кажется это обидным определением с точки зрения театра. Это очень поверхностное суждение, которое принижает уровень занятия режиссурой.
Конечно, существует понятие современного тона, ритма, мышления, уровней и степеней свободы при работе режиссера над спектаклем.
Говоря про густую режиссуру, я имею в виду, что режиссер в спектакле настойчиво не дает зрителю забыть о себе, все время как бы забегает перед артистами, навязчиво делает знаки зрителям, как будто стоит на авансцене и машет руками: «Э, видели, как я придумал! Это я, я!» Часто это бывает назойливо и утомительно.
Я считаю себя хорошим зрителем, потому что достаточно наивен, лопоух и туп в процессе восприятия спектакля, не аналитичен и не дотошен. Как зритель я доверчив, и мне это нравится. Мне достаточно того, чтобы на сцене была живая история, было бы понятно, кто кому тетя, – к такой истории я легко подключаюсь.
Но вторая нехорошая история современной режиссуры – в большой любви к непонятному: она почему-то считается синонимом сложности, а если зрителю понятны обстоятельства, ясен сюжет, это считается примитивным или старомодным. Но ведь это заблуждение.
Такой подход – это как раз уход от сложности, потому что ясность мысли и ясность высказывания – очень трудные параметры. Простота совершенно не означает однозначности или назидательности. Ясность в режиссуре – это точное понимание цели и мысли высказывания, а умышленное усложнение – то, что Олег Павлович Табаков в свое время называл шифрованием пустот.
Помню одно выступление Товстоногова, в котором он сформулировал очень точное определение – «великая скромная режиссура». Это когда тебе как зрителю кажется, что спектакль идет как будто сам по себе, что артисты сами так хорошо играют, свет меняется, музыка звучит, и все само происходит. Ты не замечаешь приемов, просто веришь происходящей живой жизни на сцене. Ты не чувствуешь режиссера, а он на самом деле присутствует в каждой клеточке спектакля, растворен в каждой доле секунды существования артиста на сцене. Но сам режиссер не выпадает в осадок, ты его не видишь.
Современная же режиссура своей густотой и нескромностью часто напоминает мне выражение Валентина Гафта: «Смотреть такой спектакль – все равно что жрать неразбавленные бульонные кубики». Такие спектакли иногда неупотребимы для восприятия.
Мне кажется, что внятно рассказать историю режиссеру часто мешает клиповость сознания. Предполагаю, что в попытке избежать этого Юрий Бутусов сначала давал своим ученикам-режиссерам работать с Гоголем, Достоевским, Толстым, а на четвертом курсе, уже практически на выходе из института, неожиданно предложил им Островского. Потому что Островский – это тест и тренировка на умение рассказать на сцене историю, и этому умению нужно специально обучаться.
Молодые режиссеры на это говорят: «Я не хочу заниматься объясняющим театром». Но это не объясняющий театр, это элементарная необходимость наметить главную линию истории, выстроить связи, иначе зрителю будет непонятно, а в результате скучно. Речь идет не о том, чтобы объяснять, а о том, чтобы прочертить сюжет.
Еще один порок молодой, начинающей режиссуры – это стремление самовыявиться, напрямую продемонстрировать себя. Это, вообще говоря, недостойная искусства цель. Ты будешь виден, заметен и оценен, только увлекшись кем-то или чем-то. Предмет увлечения должен находиться вне тебя. Не нужно в режиссуре сразу же заниматься собственным внутренним миром и демонстрировать его нам. Ты должен сойти с ума не от себя самого, а от автора, от персонажа. От пьесы, которой ты занимаешься.
Молодые ребята очень трудно это понимают. Желание написать свой «автопортрет на фоне пейзажа пьесы», как заявлено у Дмитрия Крымова, даже