Однако за фасадом спокойной, все более процветающей «Альпийской республики» существовала по-своему коррумпированная страна. Как и Италия, Австрия завоевала вновь обретенную безопасность ценой некоторого национального забвения. Но в то время как большинство других европейских стран, особенно Италия, могли похвастаться, по крайней мере, мифом о национальном Сопротивлении немецким оккупантам, австрийцы не в состоянии были убедительно использовать свой военный опыт в подобных целях. И в отличие от западных немцев, им не пришлось признавать, по крайней мере публично, совершенные или допущенные ими преступления. Любопытным образом Австрия напоминала Восточную Германию, и не только довольно однообразной бюрократичностью ее гражданских структур. Обе страны представляли собой произвольные географические формы, чья послевоенная общественная жизнь основывалась на молчаливом согласии сфабриковать для всеобщего потребления новую привлекательную идентичность – за исключением того, что в случае с Австрией это упражнение оказалось значительно более успешным.
Настроенная на реформы христианско-демократическая партия, парламентская Левая, общая договоренность не доводить идеологические или культурные разногласия прошлого до точки политической поляризации и дестабилизации, а также деполитизированные граждане – такими были отличительные черты западноевропейского послевоенного урегулирования. В различных вариациях почти везде прослеживается итальянский или австрийский стиль. Даже в Скандинавии наблюдался устойчивый спад относительно высшей точки политической мобилизации, достигнутый в середине 1930-х годов. Ежегодные продажи первомайских значков в Швеции стабильно падали с 1939 по 1962 год (с кратким скачком в конце войны), прежде чем снова пошли вверх благодаря энтузиазму нового поколения.
В странах Бенилюкса различные составляющие их сообщества (католики и протестанты в Голландии, валлоны и фламандцы в Бельгии) уже давно были организованы в отдельные общинные структуры – zuilen (колонны), – которые охватывали большую часть человеческой деятельности. Католики в преимущественно протестантской Голландии не только молились иначе и посещали другую церковь, чем их протестантские сограждане. Они также голосовали по-другому, читали другую газету и слушали собственные радиопрограммы (а в последующие годы смотрели другие телевизионные каналы). Из голландских детей-католиков в 1959 году 90 % посещали католическую начальную школу. В том же году 95 % голландских фермеров-католиков принадлежали к союзам католических фермеров. Католики путешествовали, плавали, ездили на велосипедах и играли в футбол в католических организациях. Они были застрахованы католическими страховыми обществами. И когда приходило время, их, конечно, хоронили отдельно.
Подобные общественные различия сформировали привычки говорящих на голландском языке в Северной Бельгии и отличали их от франкоговорящих жителей Валлонии, хотя в данном случае обе общины были в подавляющем большинстве католическими. Однако в Бельгии колонны определяли не только лингвистические, но и политические сообщества. Существовали католические союзы и социалистические союзы, католические газеты и социалистические газеты, католические радиостанции и социалистические радиостанции. Каждый из них, в свою очередь, делился на те, которые обслуживали сообщество, говорящее на голландском, и те, которые обслуживали франкоговорящих. Вполне естественно, что в обеих странах меньшее по своим размерам либеральное течение было и менее ярко выражено общинным.
Опыт войны и оккупации, а также память о спорных общественных расколах в предыдущие десятилетия способствовали усилению тенденции к сотрудничеству, несмотря на эти групповые различия. Наиболее крайние движения, особенно фламандские националисты, были дискредитированы оппортунистическим сотрудничеством с нацистами. И в целом война привела к тому, что люди стали меньше соотносить себя с существующими политическими партиями, однако это не распространялось на связанные с теми же партиями общинные структуры. И в Бельгии, и в Нидерландах католическая партия – Христианско-социальная в Бельгии и Католическая народная в Нидерландах – утвердилась в качестве неотъемлемой части правительства с конца 1940-х годов до конца 1960-х годов и позже [295].
Католические партии стран Бенилюкса придерживались умеренно реформистской риторики и действовали во многом так же, как партии христианских демократов в других странах: защищали интересы католической общины, «населяли» правительственный аппарат на всех уровнях, от центра до муниципалитетов, и удовлетворяли нужды своей широкой социальной базы. За исключением отсылки к религии, это описание также подходит к основным оппозиционным партиям – Лейбористской в Нидерландах и Бельгийской рабочей (позже Социалистической). Обе эти партии были ближе к североевропейской модели рабочего движения, основанного на профсоюзах, чем к средиземноморским социалистическим партиям с их более радикальным стилем и часто антиклерикальной риторикой. И они испытывали лишь незначительное неудобство, когда боролись за власть (и делили добычу) с католиками.
Именно эта характерная послевоенная смесь самодостаточных культурных сообществ и реформистских партий левого и правого центра установила политическое равновесие в Нидерландах и Бельгии. Так было не всегда. Бельгия испытала особенно серьезное политическое насилие в 1930-х годах, когда фламандские сепаратисты и фашистские рексисты Леона Дегреля угрожали парламентскому режиму. А затем стране пришлось пережить новый, еще более разрушительный приступ межобщинных распрей, начавшийся в 1960-х годах. Но старая политическая и административная элита (и местная католическая верхушка), правление которой на короткое время оказалось под угрозой в 1945 году, восстановила власть, предоставив значительное пространство для развития социального обеспечения и других реформ. Таким образом, «колонны» дожили до 1960-х годов – анахронические отголоски дополитической эпохи, которые просуществовали достаточно долго для того, чтобы служить культурными и институциональными стабилизаторами в период бурных экономических преобразований.
Задним числом самый драматичный случай политической стабилизации в послевоенной Европе и, конечно, самый важный, выглядит и наименее удивительным. К моменту вступления в НАТО в 1955 году Федеративная Республика [Западная] Германия уже была на пути к Wirtschaftswunder (экономическому чуду), которым ей хотелось прославиться. Но Боннская республика была еще более примечательна умением сбивать с толку многих наблюдателей в обоих лагерях, ожидавших худшего. Под руководством Конрада Аденауэра Западная Германия благополучно прошла между Сциллой неонацизма и Харибдой советофильского нейтрализма и прочно закрепилась в западном альянсе, несмотря на опасения критиков внутри страны и за рубежом.
Институты послевоенной Германии были сознательно сформированы таким образом, чтобы свести к минимуму риск возвращения к Веймару [296]. Управление было децентрализовано: основная ответственность за администрирование и предоставление услуг была передана землям, региональным единицам, на которые разделили страну. Некоторые из них, например, Бавария или Шлезвиг-Гольштейн, соответствовали некогда независимым немецким государствам, которые были поглощены имперской Германией в XIX веке. Другие, такие как Рейнланд-Вестфалия на северо-западе, представляли собой административные условности, объединявшие или разделявшие пополам старые территориальные единицы.
Западный Берлин стал землей в 1955 году и