Однако те же самые общественные телеканалы, что транслировали острые и непочтительные пародии на народную культуру и культуру среднего класса, также обильно снабжали юмористов сырьем. Возможно, наиболее прославленным объектом насмешек было «Евровидение», ежегодный телевизионный конкурс, впервые прошедший в 1970 году. Коммерческое мероприятие, представленное как триумф новой технологии – одновременной трансляции на несколько стран, – к середине семидесятых привлекло сотни миллионов зрителей. «Евровидение», где малоизвестные и неизвестные певцы со всей Европы исполняли типовой и легко забываемый материал, прежде чем почти наверняка вернуться в безвестность, из которой они ненадолго появились, был настолько ошеломляюще банальным по замыслу и исполнению, что бросал вызов пародии. Он казался бы устаревшим и 15 лет назад. Но именно по этой причине конкурс возвещал о чем-то новом.
Энтузиазм, с которым «Евровидение» продвигало и восхваляло безнадежно устаревший формат и поток неумелых исполнителей, отражал растущую культуру ностальгии, тоскливой и разочарованной. Если панк, постмодерн и пародия были одним ответом на путаницу лишившегося иллюзий десятилетия, то другим стало «ретро». Французская поп-группа Il Était Une Fois («Жили-были») щеголяла в одежде 1930-х годов – одном из многих недолговечных возрождений моды от «бабушкиных юбок» до неоэдвардианских причесок «новых романтиков» – последние входили в моду во второй раз за три десятилетия. В одежде и музыке (и зданиях) соблазн перерабатывать старые стили – смешивать и сочетать их без особой самоуверенности – заменил инновации. Семидесятые, время самоанализа и проблем, оглядывались назад, а не смотрели вперед. Эра Водолея оставила после себя сезон подражания.
XV. Политика в новом ключе
«Я заявляю, что сделала аборт».
«В течение жизни максимум одного поколения французская и итальянская коммунистические партии либо порвут свои связи с Москвой, либо утратят свое значение».
«С этим Договором не потеряно ничего из того, что не было бы давно проиграно».
«Когда два государства хотят установить наилучшие отношения, они часто стремятся к высшей общей банальности».
В 1970-х годах политический ландшафт Западной Европы начал распадаться и фрагментироваться. После окончания Первой мировой войны основная политика разделилась между двумя политическими «семьями», левыми и правыми, которые в свою очередь раскололись на «умеренных» и «радикалов». С 1945 года обе стороны сблизились, но в корне картина не изменилась. Спектр политических возможностей, доступных европейским избирателям в 1970 году, был знаком их бабушкам и дедушкам.
Долговечность политических партий Европы проистекала из замечательной преемственности в экологии их электората. Выбор между лейбористами и консерваторами в Великобритании или социал-демократами и христианскими демократами в Западной Германии больше не отражал серьезных разногласий по поводу конкретных политических курсов, не говоря уже о глубоких предпочтениях в отношении «образа жизни», как их стали называть. В большинстве мест это было отзвуком давних, межпоколенческих привычек голосовать за конкретную партию, определяемых классом, религией или местом жизни электората, а не партийной программой. Мужчины и женщины голосовали так же, как это делали их родители, в зависимости от того, где они жили, работали и сколько зарабатывали.
Но под поверхностной преемственностью происходил тектонический сдвиг в политической социологии европейских избирателей. Блок голосов белых мужчин из рабочего класса – универсальная основа поддержки коммунистических и социалистических партий – сокращался и раскалывался. Во многом таким же образом «идеально-типичный» традиционный избиратель консерваторов – пожилая женщина, посещающая церковь, больше не мог считаться ядром электората христианских демократов или консервативных партий. В той степени, в которой они сохранялись, такие традиционные избиратели теперь не составляли большинства. Почему?
Во-первых, социальная и географическая мобильность в послевоенные десятилетия «разбавила» фиксированные категории общества почти до неузнаваемости. Христианский избирательный блок в сельской Западной Франции или в маленьких городах Венето, пролетарские промышленные оплоты Южной Бельгии или Северной Англии теперь были расколоты и фрагментированы. Люди больше не жили в тех же местах, что и их родители, и часто выполняли совершенно другую работу. Неудивительно, что они также видели мир по-другому; их политические предпочтения начали отражать эти изменения, хотя поначалу медленно.
Во-вторых, процветание и социальные реформы 1960-х и начала 1970-х годов фактически исчерпали программы и образы будущего у традиционных партий. Их успех лишил как умеренных левых, так и умеренно правых политиков убедительной повестки дня, особенно после волны либеральных реформ 1960-х. Институты самого государства не оспаривались, как и общие цели экономической политики. Оставалось только отладить трудовые отношения, принять законы против дискриминации в сфере жилья и занятости, расширить образовательные учреждения и тому подобное: серьезное общественное дело, но вряд ли предмет широких политических дебатов.
В-третьих, появились альтернативные варианты политической лояльности. Этнические меньшинства, часто нежеланные в белых рабочих общинах Европы, куда они прибыли, не всегда приглашались в местные политические или трудовые организации, и их политика отражала это исключение. И, наконец, политика поколения шестидесятых внесла в общественное обсуждение проблемы, совершенно незнакомые старой политической культуре. «Новые левые», возможно, не имели программы, но у них не было недостатка в темах. Прежде всего, они ввели в политику новые сообщества. Увлечение сексом и сексуальностью естественным образом привело к сексуальной политике; женщины *************** ************** *********** *********** ************** *********** ******* [502], стали законными историческими субъектами с правами и требованиями. Молодежь и ее энтузиазм вышли на сцену, особенно когда возрастной ценз для участия в выборах во многих местах снизился до 18 лет.
Процветание того времени способствовало смещению внимания людей с производства на потребление, с потребностей существования на качество жизни. В разгар шестидесятых мало кто беспокоился о моральных дилеммах процветания – его бенефициары были слишком заняты, наслаждаясь плодами своей удачи. Но через несколько лет многие – особенно представители образованной молодежи Северо-Западной Европы – стали смотреть на коммерциализацию и материальное благополучие пятидесятых и шестидесятых как на обременительное наследство безвкусных товаров и ложных идеалов. Цена современности, по крайней мере, для ее основных участников, начала казаться довольно высокой, а «затерянный мир» их родителей и дедушек и бабушек – весьма привлекательным.