Эти перемены курса Гонсалеса не понравились социалистам старой закалки, чью партию он уводил от ее давней приверженности марксизму [548]. Но для политика, чья основная поддержка все больше исходила от тех мужчин и женщин, которые были слишком молоды, чтобы помнить Гражданскую войну, и чья открыто заявленная цель состояла в том, чтобы преодолеть отсталость Испании – широко обсуждаемое atraso, или «отставание», которое поразило полуостров с конца «Золотого века» [549], – старые идеологические левые были частью проблемы, а не решением. По оценкам Гонсалеса, будущее Испании заключалось не в социализме, а в Европе. 1 января 1986 года Испания, вместе с Португалией, стала полноправным членом Европейского сообщества.
Демократический транзит Средиземноморской Европы был самым примечательным и неожиданным событием эпохи. К началу 1980-х годов Испания, Португалия и Греция не просто мирно перешли к парламентской демократии: во всех трех странах местная Социалистическая партия – тайная и демонстративно антикапиталистическая всего несколько лет назад – теперь стала доминирующей политической силой, фактически правящей с центристских позиций. Режимы Салазара и Франко исчезли не только из власти, но и из памяти, поскольку новое поколение политиков боролось за лояльность молодого, «современного» электората.
Для этого было несколько причин. Одна из них, как уже отмечалось, заключалась в том, что в первую очередь в Испании сильно отстало не общество в целом, а политическое государство. Экономическое развитие последнего десятилетия эпохи Франко и масштабная социальная и географическая мобильность, которую оно повлекло за собой, означали, что повседневная жизнь и ожидания в Испании изменились гораздо больше, чем предполагали внешние наблюдатели, которые все еще смотрели на страну через призму 1936–1956 годов. Молодым людям в Средиземноморской Европе не составляло труда адаптироваться к социальной рутине, давно знакомой жителям более северных стран; на самом деле, они уже делали это до политических революций. Нетерпеливо желая освободиться от ограничений другой эпохи, они были явно скептически настроены по отношению к политической риторике правых или левых и не испытывали никаких чувств по поводу преданности прежним идеалам. Посетители Лиссабона или Мадрида в первые годы после транзита неизменно поражались отсутствию каких-либо упоминаний о недавнем прошлом, как в политике, так и в культуре [550].
Грядущую неактуальность 1930-х годов пророчески запечатлел Ален Рене в La Guerre Est Finie («Война окончена»), печальном, элегическом фильме 1966 года. Эмигрант, испанский коммунист Диего, которого сыграл несравненный Ив Монтан, тайно путешествует из Парижа в Мадрид, мужественно передавая подпольную литературу и планы «рабочего восстания», которое, как он знает, никогда не произойдет. «Разве вы не понимаете? – пытается сказать он своим живущим в Париже партийным контролерам, мечтающим о возрождении надежд 1936 года. – Испания стала лирическим пунктом сплочения левых, мифом для ветеранов прошлых войн. Между тем, 14 миллионов туристов ежегодно отдыхают в Испании. Реальность мира сопротивляется нам». Не случайно сценарий к фильму написал Хорхе Семпрун, который многие десятилетия сам был испанским коммунистическим деятелем, прежде чем выйти из партии разочарованным ее зашоренной ностальгией.
К началу 80-х нежелание молодых испанцев (в частности) думать о недавнем прошлом было очевидным, выражаясь особенно в показном отказе от старых кодексов общественного поведения: в языке, в одежде и, прежде всего, в сексуальных нравах. Популярные фильмы Педро Альмодовара предлагают своего рода сознательную инверсию 50 лет затхлого авторитарного правления, сконструированную в новых контркультурных условностях. Снятые с хитрым, экзистенциалистским намеком на свою главную тему, они, как правило, изображают сбитых с толку молодых женщин в сексуально напряженных обстоятельствах. В фильме «Пепи, Люси, Бом и остальные девушки» (Pepi, Luci, Bom y otras chicas del montón, 1980), снятом всего через три года после первых свободных выборов в стране, персонажи со знанием дела смеются над «всеобщей эрекцией» [551] и «войной эротики, которая нас поглощает».
Два года спустя в фильме «Лабиринт страстей» (Laberinto de pasiones) террористы и нимфоманки обмениваются непристойными шутками, в какой-то момент обсуждая, должны ли их ********** ************* [552] происходить до или после «будущего нации». С каждым фильмом декорации становятся все более глянцевыми, городские локации – все более шикарными. К 1988 году в фильме «Женщины на грани нервного срыва» (Mujeres al borde de un ataque de nervios) Альмодовар добился убедительного кинематографического воплощения беспокойного и сознательно современного общества, отчаянно наверстывающего упущенное время [553].
Тем более иронично, что эти изменения стали возможными не благодаря культурным или политическим радикалам и новаторам, а благодаря консервативным государственным деятелям из рядов самого старого режима. Константин Караманлис, Антониу де Спинола и Адольфо Суарес – как и Михаил Горбачев несколько лет спустя – были классическими продуктами системы, которую они помогли демонтировать. Караманлис, правда, находился в изгнании во время правления полковников, но он был таким же безукоризненным националистом и таким же узколобым, как и все остальные, и, кроме того, нес прямую ответственность за фальсифицированные греческие выборы 1961 года, которые сыграли столь важную роль в дискредитации послевоенной системы и приходе армии к власти.
Но именно уверенность, которую такие люди внушали своему окружению, позволила им демонтировать авторитарные институты, которым они когда-то верно служили. А их, в свою очередь, сменили социалисты – Соареш, Гонсалес, Папандреу, – убедительно заверившие собственных сторонников в своей непоколебимой радикальности, одновременно проводя умеренную и часто непопулярную экономическую политику, навязанную им обстоятельствами. Переход, по словам одного выдающегося испанского комментатора, «потребовал от франкистов притвориться, что они никогда не были франкистами, а от левых соглашателей – притвориться, что они по-прежнему привержены левым принципам» [554].
Таким образом, обстоятельства того времени заставили многих практически в одночасье отказаться от давних принципиальных позиций. Знакомый запах благоразумно нарушенных обещаний и удобно искаженных воспоминаний висел тяжелым облаком над средиземноморской общественной жизнью в эти годы и во многом объясняет скептическое, аполитичное настроение нового поколения во всех трех странах. Но те, кто не раскаивался и настойчиво следовал прошлым идеалам, от коммунистов до фалангистов, вскоре потеряли почву под ногами. Постоянство порой мешает соответствовать времени.
Наконец, Испания, Португалия и Греция смогли войти или вернуться на «Запад» без особых трудностей, несмотря на добровольную политическую изоляцию, потому что их внешняя политика всегда была совместима с политикой НАТО или государств ЕЭС – и, по сути, соответствовала ей. Институты холодной войны, не говоря уже об общем антикоммунизме, способствовали развитию общения и сотрудничества между плюралистическими демократиями и военными или клерикальными диктатурами. После многих лет встреч, переговоров, планирования или просто ведения бизнеса со своими коллегами, пришедшими к власти не через выборы, североамериканцы и западноевропейцы давно перестали слишком остро реагировать на то, что происходило в Мадриде, Афинах или Лиссабоне.
Для большинства наблюдателей – включая многих местных критиков – неприятные режимы