В ответ на сильно преувеличенные оценки вероятных миграционных потоков (один отчет Европейской комиссии, опубликованный в 2000 году, предсказывал ежегодный исход 335 000 человек из десяти восточных государств-кандидатов, если границы будут открыты без ограничений) большинство западных стран-членов настояли на введении квот на число восточных европейцев, которые могли бы переехать на Запад, – вопиющее пренебрежение духом и буквой призывов и договоров, которых придерживались на протяжении предшествующего десятилетия. Германия, Австрия и Финляндия ввели строгие ограничения на два года с возможностью продления еще на пять лет. Бельгия, Италия и Греция последовали их примеру. Только Великобритания и Ирландия заявили о своей готовности соответствовать принципам «открытых дверей» Союза, одновременно объявив, что социальные пособия для ищущих работу из Восточной Европы будут сведены к минимуму.
Также были установлены строгие рамки для сельскохозяйственных субсидий и других пособий, направляемых на восток. Отчасти, как отметили в подготовленном Еврокомиссией «Отчете о переходе» 2003 года, это было вызвано «вопросами о возможностях стран-кандидатов после присоединения поглощать и эффективно использовать гранты из фондов сплочения и структурных фондов ЕС». Но главная причина заключалась в простом стремлении снизить стоимость расширения и минимизировать конкуренцию для западных производителей. Только в 2013 году восточноевропейские фермеры должны были получить те же субсидии, что и западные, – к тому времени, как надеялись, большинство из них уйдут на пенсию или прекратят свою деятельность.
Когда переговоры были завершены, условия согласованы и 97 000 страниц acquis communautaire Союза должным образом включены в руководящие кодексы государств-кандидатов, фактическое расширение стало чем-то вроде «антикульминации». Большинство новых государств-членов, прождавших своего присоединения 15 лет, следует простить за отсутствие энтузиазма, который они могли бы проявить десятилетием ранее. В любом случае, многие практические выгоды от западного участия уже были получены – особенно в автомобильной промышленности, где бывшие коммунистические государства имели готовый запас дешевой, квалифицированной рабочей силы и куда такие компании, как Volkswagen, Renault и Peugeot-Citroën, вложили значительные средства в 90-е. В период с 1989 по 2003 год совокупный объем прямых иностранных инвестиций в Восточную Европу в целом достиг 117 миллиардов долларов.
К началу XXI века иностранные инвестиции в бывшую коммунистическую Европу фактически пошли на спад. По иронии судьбы, это было в значительной степени результатом предстоящего расширения ЕС. Как только такие страны, как Польша или Эстония, войдут в Союз, безусловно, в них и с ними будет легче вести бизнес. А они, в свою очередь, смогут продавать больше на Западе: Польша рассчитывала удвоить свой экспорт продовольствия в ЕС в течение трех лет после вступления. Но это были плоды относительной отсталости. Как только они вошли в ЕС, заработная плата и другие расходы в странах Восточной Европы начали расти до западного уровня. Преимущество региона в издержках по сравнению с заводами в Индии или Мексике будет утрачено. Норма прибыли – по крайней мере, в производственном секторе – начнет падать.
Между тем из-за высоких издержек, связанных с демонтажем коммунистической экономики, Восточная Европа накануне вступления сильно отставала от стран ЕС. ВВП на душу населения даже в самых процветающих из новых государств-членах был намного ниже, чем у западных соседей: в Словении он составлял 69 % от среднего показателя по ЕС, в Чешской Республике – 59 %, в Венгрии – 54 %. В Польше он составлял всего 41 %, в Латвии, самом бедном новом члене, – 33 %. Даже если бы экономики новых государств ЕС продолжали расти в среднем на 2 % быстрее, чем экономики старых стран-членов [718], Словении потребовался бы 21 год, чтобы догнать Францию. Для Литвы срок ликвидации отставания составил бы 57 лет. Граждане бывших коммунистических государств, конечно, не имели доступа к таким данным. Но большинство не питало иллюзий относительно предстоящих трудностей. Когда в 2000 году в ходе серии опросов общественного мнения чехов спросили, сколько, по их мнению, должно пройти времени, прежде чем их положение «улучшится», 30 % респондентов ответили «в течение пяти лет», 30 % ответили «через десять лет», 30 % ответили «пятнадцать лет или больше», и 10 % сказали «никогда».
Тем не менее, несмотря на весь оправданный скептицизм бенефициаров, формальные последствия «большого взрыва» при расширении ЕС оказались достаточно реальными. Когда договор о присоединении, подписанный в Афинах в апреле 2003 года, вступил в силу 1 мая 2004 года, Европейский союз одним махом вырос с 15 до 25 членов (Болгарию и Румынию придержали, их вступление ожидалось в 2007 году [719]). Его население увеличилось на одну пятую (хотя экономика расширилась менее чем на 5 %); территория – почти на столько же. А границы «Европы», которые еще в 1989 году не уходили на восток дальше Триеста, теперь простирались до того, что когда-то было Советским Союзом.
На заре XXI века Европейский союз столкнулся с пугающим набором проблем [720]: какие-то были старыми, какие-то новыми, а какие-то созданными им самим. Его экономические сложности были, пожалуй, наиболее привычными и, в конечном счете, наименее серьезными из всех. С новыми государствами-членами или без них ЕС продолжал тратить – как это было с самого начала – несоразмерные суммы денег на своих фермеров. Сорок процентов бюджета Союза – 52 миллиарда долларов в 2004 году – уходили на политически мотивированные «платежи в поддержку фермерских хозяйств», многие из которых направлялись крупным механизированным агропредприятиям во Франции или Испании, которые вряд ли нуждались в помощи.
Даже после того, как было достигнуто соглашение о сокращении субсидий и Общей сельскохозяйственной программы, ожидалось, что поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию будет по-прежнему составлять более трети общих расходов ЕС вплоть до второго десятилетия нового века, возлагая невыносимое бремя на бюджет. Проблема заключалась не в том, что Союз был беден. Совсем наоборот: коллективное богатство и ресурсы его членов были вполне сопоставимы с таковыми в США. Но его бюджет, по словам независимого отчета, заказанного Брюсселем в 2003 году, являлся «историческим реликтом».
Европейский союз начинался полвека назад как таможенный союз – «общий рынок», связанный немногим более, чем общим внешним тарифом. Его модель расходов определялась, а затем ограничивалась соглашениями о тарифах, ценах, субсидиях и поддержке. С годами его амбиции распространились на сферы культуры, права, правительства и политики, и он принял на себя – в Брюсселе и в других местах – многие внешние атрибуты обычного правительства.
Но в то время как обычные правительства вольны привлекать деньги для покрытия своих ожидаемых расходов, Европейский союз имел и имеет очень мало собственных возможностей по получению доходов. Приток средств формируется за счет фиксированных ставок таможенных пошлин, сельскохозяйственных сборов, общесоюзного косвенного налога с продаж (НДС) и, прежде всего, взносов государств-членов, ограниченных всего 1,24 % валового национального дохода (ВНД). Таким образом, очень малая часть доходов ЕС находится под прямым контролем его собственной администрации – и все они уязвимы для политического давления внутри отдельных государств-членов.
Большинство последних