Чтобы не нарушить закон, Хайдер в целом действовал осторожно и избегал поведения, которое бы явно указывало на ностальгию по нацизму. По большей части австриец (как и Жан-Мари Ле Пен) раскрывал свои намерения косвенно. Так, например, чтобы показать, что его оскорбляет в общественной жизни, он приводил примеры людей, которые как бы случайно оказались евреями. И ему, и его аудитории удобнее было находить другие мишени для критики, такие, как Европейский союз: «Мы, австрийцы, должны отвечать не перед ЕС, не перед Маастрихтом, не перед какой-то международной идеей или чем-то еще, а перед нашей Родиной».
На парламентских выборах в Австрии в 1986 году Партия свободы Хайдера получила 9,7 % голосов. Четыре года спустя она выросла до 17 %. На выборах в октябре 1994 года она потрясла венский истеблишмент, набрав 23 %, всего на четыре пункта меньше Народной партии, которая управляла страной в первые 25 лет после войны и которая все еще доминировала в сельских провинциях Австрии. Еще более зловещим оказалось то, что Хайдер глубоко вгрызся в традиционно социалистический электорат рабочего класса Вены. Это неудивительно, учитывая, что (согласно опросам общественного мнения 1995 года) каждый третий австриец считал, как и Хайдер, что «гастарбайтеры» и другие иностранцы в Австрии имеют слишком много льгот и привилегий.
Влияние Хайдера достигло пика в самом конце века, после выборов в октябре 1999 года, когда его партия получила поддержку 27 % избирателей Австрии: сдвинув Народную партию на третье место и оказавшись отделенной всего 290 000 голосами от занявших первое место социалистов. В феврале 2000 года, к несколько преувеличенному ужасу европейских партнеров Австрии, Народная партия сформировала коалиционное правительство с Партией свободы (хотя сам Хайдер в него не вошел). Но новый австрийский канцлер Вольфганг Шюссель рассчитал тонко: Партия свободы была движением протеста, партией «против», которая апеллировала к «обманутым, мелким людям» (цитируя Пьера Пужада, чье имя стало синонимом популизма). Оказавшись у власти, вынужденная выполнять изнурительную управленческую работу и разделять ответственность за непопулярную политику, она вскоре потеряла свою привлекательность в глазах избирателей. На выборах 2002 года FP набрала всего 10,1 % (в то время как Народная партия выросла почти до 43 %). На европейских выборах 2004 года партия Хайдера получила 6,4 % голосов [748].
Взлет и падение Хайдера (который тем не менее оставался популярным губернатором в родной Каринтии) стали символом траектории антииностранных партий в других местах. Получив 17 % голосов в 2002 году, после убийства своего лидера, Список Пима Фортёйна ненадолго вошел в ряды голландского правительства, но затем его поддержка упала до 5 % на последующих выборах, а его парламентское представительство сократилось с 42 до 8. В Италии включение «Лиги Севера» в правительство под крылом Берлускони ускорило неуклонное падение ее поддержки [749].
В Дании Dansk Folkeparti поднялась после невзрачного старта в 1995 году и стала к 2001 году третьей по величине парламентской группой страны. Оставаясь вне правительства и сосредоточившись почти исключительно на вопросе иммиграции, партия и ее лидер Пиа Кьерсгор смогли усилить влияние непропорционально размеру. Обе ведущие датские партии – либералы и социал-демократы – теперь соревновались, чтобы превзойти друг друга в новообретенной «твердости» в отношении законов, регулирующих убежище и положение иностранных резидентов. «Мы, – как выразилась Кьерсгор после того как ее партия получила 12 % голосов на выборах 2001 года, – у власти» [750].
Она была права в том, что теперь не было почти ни одного политика левого или правого толка, который осмелился бы показаться «мягким» в таких вопросах. Даже крошечная, бандитская Британская национальная партия (БНП) смогла бросить тень на политику новых лейбористских правительств в Великобритании. Традиционно маргинальная – ее лучшим недавним результатом было 7 % голосов в 1997 году в районе Восточного Лондона, где бенгальцы заменили евреев в качестве местного этнического меньшинства – БНП получила 11 643 голоса (14 %) четыре года спустя в двух районах Олдхэма, бывшего фабричного города в Ланкашире, где расовые беспорядки вспыхнули незадолго до выборов.
Это были ничтожные цифры по сравнению с событиями материковой Европы, и БНП даже близко не подошла к победе в парламенте. Но поскольку (согласно опросам) ее опасения, по-видимому, отражали широко распространенное национальное беспокойство, крайне правые смогли напугать премьер-министра Тони Блэра, который еще больше ужесточил и без того не слишком щедрые правила Великобритании для потенциальных иммигрантов и беженцев. О настроениях того времени говорил тот факт, что правительство Новой Лейбористской партии, получившее подавляющее парламентское большинство и набравшее почти 11 миллионов голосов на выборах 2001 года, все же было вынуждено отреагировать на пропаганду неофашистской клики, которая привлекла всего 48 000 избирателей по всей стране: 1/5 процента голосов и всего на 40 000 голосов больше, чем у «Официальной партии свихнувшихся бредящих монстров» [751].
Во Франции дела обстояли иначе. Там у «Национального Фронта» (НФ) существовала тема – иммигранты, массовая поддержка – 2,7 миллиона избирателей на всеобщих выборах 1986 года и харизматичный лидер, блестяще умеющий превращать всеобщее недовольство населения в целенаправленный гнев и политическую предвзятость. Конечно, крайне правые никогда бы не добились такого успеха, если бы Миттеран цинично не ввел во Франции в 1986 году систему пропорционального представительства, призванную обеспечить парламентский успех (и, следовательно, национальную видимость) «Национального фронта», и тем самым разделить и ослабить основные консервативные партии Франции.
Но факт остается фактом: 4,5 миллиона французских избирателей поддержали Ле Пена на президентских выборах 1995 года: число, которое возросло до 4,8 миллиона в апреле 2002 года, когда лидер НФ добился невиданного успеха, заняв второе место на президентских выборах с 17 % голосов и вытеснив кандидата левых, неудачливого премьер-министра-социалиста Лионеля Жоспена, из гонки. Во Франции ведущие политики также пришли к выводу, что им нужно каким-то образом вырвать жало призывов Ле Пена, присвоив поднятые им проблемы и пообещав жесткие меры по решению вопросов «безопасности» и иммиграции, не одобряя явно ни язык Ле Пена, ни его программу («Франция для французов» и репатриация для всех остальных).
Несмотря на связь Ле Пена с более древними традициями крайне правой политики – через его юношескую поддержку пужадистов, участие в теневых организациях крайне правых во время Алжирской войны и тщательно сформулированную защиту режима Виши и дела петенистов, – его движение, как и его аналоги по всей Европе, нельзя было списать со счетов и выставить как просто атавистическое, ностальгическое перерождение фашистского прошлого Европы. Конечно, Фортейна или Кьерсгор нельзя было отнести к этой категории. Действительно, оба позаботились о том, чтобы подчеркнуть свое желание сохранить традиционную толерантность своих стран – под угрозой, как они утверждали, религиозного фанатизма и ретроградных культурных практик новых мусульманских меньшинств.
Австрийская Партия свободы также не была нацистским движением, и Хайдер не был Гитлером. Напротив, он приложил большую заботу, чтобы подчеркнуть свои послевоенные убеждения. Родившись в 1950 году, он имел, как неоднократно напоминал аудитории, die Gnade der späten Geburt: удачу позднего рождения. Часть успеха