Новым в ситуации начала XXI века было то, что такие настроения становились обычным явлением и переместились с интеллектуальных или политических окраин вглубь европейской жизни. Глубина и широта антиамериканских настроений в современной Европе намного превзошли все, что было во время войны во Вьетнаме или даже в разгар движений за мир в начале 1980-х годов. Хотя большинство граждан в большинстве стран все еще верили, что атлантические отношения можно сохранить, 3/5 европейцев в 2004 году (в некоторых странах, в частности, в Испании, Словакии и, что поразительно, в Турции эта доля была еще выше) считали, что сильное американское лидерство в мире «нежелательно».
Отчасти это можно объяснить широко распространенной неприязнью к политике и личности президента Джорджа Буша-младшего, не завоевавшего тех симпатий, которыми пользовался его предшественник Билл Клинтон. Впрочем, многие европейцы в конце шестидесятых злились на тогдашнего американского президента Линдона Джонсона, однако их чувства по поводу войны в Юго-Восточной Азии обычно не трансформировались в неприязнь к Америке или американцам в целом. Сорок лет спустя по всей Европе (включая очень многих британцев, которые гневно возражали против восторженной поддержки их премьер-министра своего американского союзника) широко распространилось мнение, что было что-то неправильное с тем, чем теперь становилась Америка – или, как теперь настаивали многие, чем она всегда была.
Действительно, предполагаемые «неамериканские» качества Европы быстро становились главным общим фактором европейской самоидентификации. Европейские ценности противопоставлялись американским ценностям. Европа была – или должна была стремиться быть – всем, чем не была Америка. В ноябре 1998 года Жером Клеман, президент франко-германского телеканала Arte, посвященного культуре и искусству, предупредил, что «европейское творчество» – единственный оплот против сирен американского материализма, и указал на посткоммунистическую Прагу как на показательный пример города, которому грозит опасность поддаться «смертельной либеральной утопии»: в плену нерегулируемых рынков и соблазна прибыли.
В первые посткоммунистические годы Прага, как и остальная Восточная Европа, несомненно, признала бы себя виновной в тоске по всему американскому, от индивидуальной свободы до материального изобилия. И никто из посещающих восточноевропейские столицы, от Таллина до Любляны, не мог не заметить агрессивную новую элиту из щегольски одетых молодых мужчин и женщин, деловито спешащих на встречи и шоппинг в своих дорогих новых автомобилях, наслаждаясь «смертельной либеральной утопией» из кошмаров Клемана. Но даже восточные европейцы отдалялись от американской модели: отчасти из уважения к своей новой ассоциации с Европейским союзом, отчасти из-за растущего отвращения к аспектам американской внешней политики, но все больше потому, что ни как экономическая система, ни как модель общества Соединенные Штаты больше не казались столь самоочевидным вариантом будущего [791].
Крайний антиамериканизм в Восточной Европе оставался выбором меньшинства. В таких странах, как Болгария или Венгрия, теперь это был косвенный, политически приемлемый способ выражения ностальгии по национальному коммунизму – и, как часто бывало в прошлом, удобный суррогат антисемитизма. Но даже среди комментаторов и политиков мейнстрима теперь было не принято обозначать американские институты или практики как источник вдохновения или объект для подражания. Долгое время Америка была другим временем – будущим Европы. Теперь она стала просто другим местом. Многие молодые люди, конечно, все еще мечтали поехать в США. Но как объяснил интервьюеру один венгр, несколько лет проработавший в Калифорнии: «Америка – это место, куда следует приезжать, когда вы молоды и одиноки. Но если пришло время взрослеть, вам следует вернуться в Европу».
Образ Америки как страны вечной молодости и приключений – в то время как Европа XXI века мыслилась как самодовольный рай для людей среднего возраста, не склонных к риску – был широко распространен, особенно в самой Америке. И действительно, Европа становилась старше. Из 20 стран мира в 2004 году с самой высокой долей людей старше 60 лет все, кроме одной, находились в Европе (исключением была Япония). Уровень рождаемости во многих европейских странах был значительно ниже уровня воспроизводства. В Испании, Греции, Польше, Германии и Швеции коэффициенты рождаемости были ниже 1,4 ребенка на женщину. В некоторых частях Восточной Европы (например, в Болгарии, Латвии или Словении) они оказались ближе к 1,1, являясь самыми низкими в мире. Экстраполированные в 2040 год, эти данные предполагали, что во многих европейских странах можно ожидать сокращения населения на 1/5 или более.
Казалось, ни одно из традиционных объяснений снижения рождаемости не подходило для начинающегося демографического кризиса в Европе. Бедные страны, такие как Молдова, и богатые, такие как Дания, столкнулись с одной и той же проблемой. В католических странах, таких как Италия или Испания, молодые люди (как состоящие в браке, так и нет) часто жили в родительских домах, когда им было уже далеко за 30, тогда как в лютеранской Швеции у них имелись собственные дома и доступ к щедрым государственным пособиям на ребенка и декретному отпуску. Но хотя у скандинавов было немного больше детей, чем у средиземноморских европейцев, различий в рождаемости было меньше, чем сходства. И цифры повсюду оказались бы еще ниже, если бы не иммигранты из других частей света, которые увеличили общую численность населения и охотнее заводили детей. В Германии в 1960 году доля детей, у которых хотя бы один из родителей был иностранцем, составляла всего 1,3 %. Сорок лет спустя она выросла до 1/5.
Демографическая ситуация в Европе на самом деле не так уж сильно отличалась от сложившейся по другую сторону Атлантики – к началу нового тысячелетия рождаемость среди коренных американцев также упала ниже уровня воспроизводства. Разница заключалась в том, что число иммигрантов, въезжающих в США, оказалось намного больше, и это были в основном молодые взрослые, так что общая рождаемость в США, казалось, могла легко превзойти европейскую в обозримом будущем. И хотя демографические тренды означали, что и Америка, и Европа могут столкнуться с трудностями в выполнении государственных пенсионных и других обязательств в предстоящие десятилетия, европейские системы социального обеспечения были несравнимо более щедрыми и, таким образом, столкнулись с большей угрозой.
Перед европейцами встал, казалось бы, простой вопрос: что произойдет, когда не будет достаточного числа молодых работающих людей, за счет которых можно покрывать расходы на растущее сообщество пенсионеров, живущих намного дольше, чем в прошлом, не платящих налогов и вдобавок создающих увеличивающуюся нагрузку на медицинские службы? [792] Одним из возможных ответов было сократить пенсионные выплаты. Другим – поднять порог, при котором эти выплаты происходят, т. е. сделать так, чтобы люди работали дольше перед выходом на пенсию.