Логика «плана Маршалла» требовала снятия всех ограничений с (западно-) германского производства и продукции, чтобы страна могла вновь вносить решающий вклад в европейскую экономику. Действительно, госсекретарь Маршалл с самого начала ясно дал понять, что его план означал конец французским надеждам на военные репарации от Германии – в конце концов, суть заключалась в том, чтобы развивать и интегрировать Германию, а не делать из нее зависимого изгоя. Требовалось избежать трагического повторения событий 1920-х годов, когда тщетные попытки добиться военных репараций от поверженной Германии привели, как казалось впоследствии, к французской уязвимости, озлоблению немцев и возвышению Гитлера. Американцы и их соратники ясно понимали, что «план Маршалла» будет работать только как часть более широкого политического урегулирования, в котором и французы, и немцы смогут увидеть реальное и долгосрочное преимущество. В этом не было никакой тайны: послевоенная нормализация в Германии являлась ключом к будущему Европы, и это было так же очевидно в Москве, как и в Париже, Лондоне или Вашингтоне. Но форма, необходимая для такого разрешения, оказалась намного более спорным вопросом.
IV. Невозможное урегулирование
«Тем, кто не жил в то время, может быть трудно оценить, в какой степени европейская политика в послевоенные годы регулировалась страхом перед немецким возрождением и направлялась на то, чтобы оно никогда больше не случилось».
«Не заблуждайтесь, все Балканы, кроме Греции, будут больше визированы, и я ничего не в состоянии предпринять, чтобы это предотвратить. И для Польши я тоже ничего не в силах сделать».
«Он напомнил мне деспотов эпохи Возрождения – никаких принципов, любые методы, но никакого цветистого языка – всегда „да“ или „нет“, хотя верить вы могли только его „нет“».
«За пять лет мы приобрели внушительный комплекс неполноценности».
«Никто в мире не может понять, что европейцы думают о немцах, пока не поговорит с бельгийцами, французами или русскими. Для них единственные хорошие немцы – мертвые немцы». Автором этих слов, записанных в дневнике в 1945 году, был Сол К. Падовер, сопровождавший американские войска, с которым мы познакомились в третьей главе. Его наблюдение следует иметь в виду при любом рассуждении о послевоенном разделении Европы. Смысл Второй мировой войны в Европе состоял в поражении Германии, и почти все другие соображения были отложены в сторону на то время, пока продолжались боевые действия.
Главная забота союзников во время войны заключалась в удержании друг друга на поле боя. Американцы и британцы постоянно опасались, что Сталин может заключить сепаратный мир с Гитлером, особенно после того, как Советский Союз вернул себе территории, утраченные после июня 1941 года. Сталин, со своей стороны, видел в задержке с созданием Второго (Западного) фронта уловку западных союзников, желающих обескровить Советский Союз, не дав ему вырваться вперед и извлечь выгоду из своих жертв. Обе стороны могли рассматривать довоенные акты умиротворения и пакты как свидетельство ненадежности другой стороны; их связывал только общий враг.
Это взаимное недоверие оттеняет соглашения и договоренности военного времени, достигнутые тремя главными союзными правительствами. В Касабланке в январе 1943 года было решено, что война в Европе может закончиться только безоговорочной капитуляцией Германии. Одиннадцать месяцев спустя в Тегеране «большая тройка» (Сталин, Рузвельт и Черчилль) достигли принципиального согласия о послевоенном разделении Германии, возвращении так называемой «линии Керзона» [126] между Польшей и СССР, признания власти Тито в Югославии и выхода Советского Союза к Балтийскому морю в виде бывшего восточнопрусского порта Кёнигсберг.
Очевидным выгодополучателем этих договоренностей был Сталин, но так как Красная армия играла далеко не последнюю роль в борьбе с Гитлером, это было обосновано. По той же причине, когда Черчилль встретился со Сталиным в Москве в октябре 1944 года и инициировал пресловутое «соглашение о процентах», он просто уступил советскому диктатору те позиции, которые тот и так наверняка бы захватил. В этом соглашении, наскоро набросанном Черчиллем и переданном через стол Сталину, который «взял синий карандаш и поставил на нем большую галочку», – Великобритания и СССР договорились контролировать послевоенную Югославию и Венгрию по принципу «50 на 50»; Румыния попадала на 90 % под контроль России, а Болгария – на 75 %; Греция на 90 % становилась «британской».
В этой секретной «сделке» стоит отметить три момента. Во-первых, проценты для Венгрии и Румынии были чисто формальными: гораздо больше всех волновали Балканы. Во-вторых, как мы увидим, сделка была в значительной степени соблюдена обеими сторонами. Но, в-третьих, каким бы бессердечным это ни казалось с точки зрения стран-объектов, на самом деле это не имело большого значения. То же самое относится и к обсуждениям в Ялте в феврале 1945 года. Слово «Ялта» вошло в лексикон центральноевропейской политики как синоним предательства со стороны Запада, момента, когда западные союзники продали Польшу и другие мелкие государства, расположенные между Россией и Германией.
Но Ялта на самом деле мало что значила. Безусловно, все союзники подписали Декларацию об освобожденной Европе: «Для улучшения условий, при которых освобожденные народы могли бы осуществлять эти [демократические] права, три правительства будут совместно помогать народам в любом освобожденном европейском государстве или в бывшем государстве – сателлите „оси“ в Европе…», чтобы сформировать представительные правительства, способствовать свободным выборам и т. д. ******** ************ ****** ********** ***** ************ ******* ************* *** ****** ****** ****** ********** *********** ******** ********* ********* ***** [127]. Но все, что решалось в Ялте, уже было согласовано в Тегеране или где-то еще.
Максимум, что можно сказать о Ялтинской конференции, – она представляет собой поразительный пример взаимонепонимания, в частности Рузвельт стал жертвой собственных иллюзий. К тому времени Сталин едва ли нуждался в разрешении Запада, чтобы делать все что захочется в Восточной Европе, и по крайней мере англичане это прекрасно понимали. Восточные территории, переданные Сталину согласно секретным протоколам нацистско-советских пактов 1939 и 1940 годов [128], снова оказались в советских руках: во время Ялтинской конференции (4–11 февраля 1945 года) «Люблинский комитет» польских коммунистов, привезенный на запад в советском обозе для управления послевоенной Польшей, уже разместился в Варшаве [129].
По сути, Ялта оставила без обсуждения [130] действительно важный вопрос – обустройство послевоенной Германии – именно потому, что он был таким важным и трудным. И вряд ли западные лидеры могли бы добиться от Сталина большего в эти последние месяцы войны, даже если бы им пришло в голову попытаться. Единственная надежда