Отсюда последовало британское решение в январе 1947 года: приступить к созданию собственного ядерного оружия. Однако значение этого выбора раскрылось в будущем. В условиях первых послевоенных лет главная надежда британцев заключалась в поощрении дальнейшего участия Америки в делах Европы (что означало публичную поддержку американской веры в урегулирование путем переговоров) при сотрудничестве с Советами, насколько это было еще реалистично. Пока страх перед немецким реваншизмом превосходил все остальное, этот курс имело смысл поддерживать.
Однако к началу 1947 года надежда явно начала рушиться. Представлял ли собой Советский Союз реальную опасность, было непонятно (даже Бевин еще в декабре 1947 года считал, что Россия является меньшей угрозой, чем будущая возрождающаяся Германия). Но мучительно ясно проявлялось, что неопределенность в Германии, где экономика страны стала заложницей незавершенных политических дискуссий, а британцы несли колоссальные расходы в своей зоне оккупации, не могла долго продолжаться. Требовалось возродить немецкую экономику, с советским согласием или без него. Именно англичане вели две долгие войны против Германии от начала до конца и разорились из-за невероятно трудных побед, поэтому они больше всего стремились окончить эту главу, установить некий modus vivendi [140] в континентальных делах и двигаться дальше.
В лучшие времена британцы отступили бы на свои острова (поэтому они подозревали американцев в желании вернуться на свой континент) и оставили бы безопасность Западной Европы ее традиционным опекунам, французам. Совсем недавно, в 1938 году, так выглядела основа британских стратегических расчетов: на Францию, самую сильную военную державу в регионе, можно было положиться как на противовес не только немецким амбициям в Центральной Европе, но даже будущей советской угрозе на востоке. Этот образ Франции как единственной европейской великой державы пошатнулся в Мюнхене, но за пределами канцелярий Восточной Европы он еще не был разрушен. Сейсмический толчок, прокатившийся по Европе в мае и июне 1940 года, когда великая французская армия неожиданно пала перед танковым ударом через Маас и Пикардию, оказался еще сильнее оттого, что он был неожиданным.
За шесть тяжелых недель кардинальные ориентиры европейских межгосударственных отношений изменились навсегда. Франция перестала быть не только великой державой, но и державой в принципе, и, несмотря на все усилия де Голля в последующие десятилетия, так никогда и не стала ею снова. За сокрушительным поражением в июне 1940 года последовали четыре года унизительной, постыдной, покорной оккупации с режимом маршала Петена в Виши, игравшего роль Урии Хипа в паре с немецким Биллом Сайксом [141]. Что бы французские лидеры и политики ни говорили публично, они не могли не знать, что случилось с их страной. Как свидетельствовал один секретный французский меморандум через неделю после освобождения Парижа в 1944 году: «Если Франции придется подвергнуться третьему нападению в следующем поколении, следует опасаться, что… она погибнет навсегда».
Это происходило за кулисами. На публике же послевоенные французские государственные деятели и политики настаивали на признании их страны членом победившей союзнической коалиции, мировой державой, которой должно быть предоставлено равное положение среди партнеров. Эту иллюзию можно было в какой-то степени поддерживать, потому что другим державам было удобно притворяться, что это так. Советский Союз нуждался в тактическом союзнике на Западе, который разделял бы его подозрительность к «англо-американцам»; британцы хотели, чтобы возрожденная Франция заняла место в советах Европы и освободила Великобританию от обязательств по отношению к континенту; даже американцы видели некоторую выгоду, хотя и незначительную, в предоставлении Парижу места у руля. Таким образом, французы получили постоянное место в новом Совете Безопасности ООН, им была предложена роль в совместных военных администрациях Вены и Берлина, им выделили (по настоянию британцев) собственную оккупационную зону из состава американской на юго-западе Германии, территорию, прилегающую к французской границе, далеко к западу от советской линии фронта.
Но конечным результатом этих поощрений стало дальнейшее унижение уже и так униженной нации. И французы поначалу отреагировали с предсказуемой колкостью. В Союзном контрольном совете в Германии они последовательно заблокировали выполнение решений (или наложили на них вето), принятых на Потсдамской конференции «большой тройки», объясняя свои действия тем, что Франция первоначально не участвовала в их создании и обсуждении. Оккупационные власти Франции сначала отказались сотрудничать с UNRRA и военными администрациями союзников в вопросе перемещенных лиц на том основании, что французские беженцы и перемещенные лица должны распределяться и управляться в рамках независимой и исключительно французской операции.
Французское послевоенное правительство прежде всего ощущало себя исключенным из высших советов союзников, принимающих решения. Они считали, что британцам и американцам нельзя доверять по отдельности (помня уход американцев из Европы после 1920 года и уничтожение англичанами в июле 1940 года французского флота в Мерс-эль-Кебире [142]). Но еще меньше им можно доверять, когда они объединяются, – это особенно остро чувствовал де Голль, преследуемый воспоминаниями времен войны о своем унизительном статусе гостя в Лондоне и низком положении в глазах Рузвельта. Французы пришли к заключению, что решения, которые принимались в Вашингтоне и Лондоне, непосредственно касались их, но они не могли на них повлиять.
Как и Великобритания, Франция была империей, по крайней мере, на бумаге. Но в ходе оккупации Париж оказался отделенным от своих колониальных территорий. Франция в первую очередь всегда была европейской державой, несмотря на значительные владения страны в Африке и Юго-Восточной Азии. Советские действия в Азии или грядущий кризис на Ближнем Востоке беспокоили французов на тот момент лишь частично, в отличие от британцев. Именно из-за того, что Франция теперь уменьшилась в размерах, ситуация в Европе стала для нее важнее. Здесь у Парижа были весомые основания для беспокойства. Французское влияние в Восточной Европе, где французская дипломатия наиболее активно действовала между войнами, закончилось: в октябре 1938 года шокированный Эдуард Бенеш, как известно, признался, что его «верность Франции… была великой исторической ошибкой», и подобное разочарование широко распространилось по всему региону [143].
Внимание Франции было обращено, даже приковано, к Германии. На то были причины: между 1814 и 1940 годами французская земля была объектом немецкого вторжения и оккупации пять раз, три из которых на памяти живущих [144]. Страна заплатила неизмеримую цену территориальными и материальными потерями и человеческими жизнями и страданиями. Неспособность после 1918 года разработать систему контроля и сформировать союзы, готовые сдержать возрождающуюся, мстительную Германию, стала ночным кошмаром обитателей набережной Орсе, где располагалось Министерство иностранных дел Франции. После поражения