Как и другие амбициозные проекты 1920-х годов, «Стальной пакт» не пережил кризис 1929 года и последовавшую за ним депрессию. Но он показал то, что уже было ясно французским производителям железа в 1919 году: как только сталелитейная промышленность Франции увеличилась вдвое благодаря возвращению Эльзас-Лотарингии, она стала полностью зависеть от кокса и угля из Германии и, следовательно, будет нужна основа для долгосрочного сотрудничества. Так же думали и немцы. И когда нацисты оккупировали Францию в 1940 году и достигли соглашения с Петеном о системе платежей и поставок, равнозначной принудительному использованию французских ресурсов для военных усилий Германии, с обеих сторон было много тех, кто увидел в этом франко-германском «сотрудничестве» зародыш нового «европейского» экономического порядка.
Так, Пьер Пюше, высокопоставленный чиновник Виши, позднее казненный «Свободной Францией», предполагал послевоенный европейский порядок, в котором таможенные барьеры будут устранены и единая европейская экономика с единой валютой распространится на весь континент. Видение Пюше разделяли Альберт Шпеер и многие другие. Оно представляло собой своего рода обновление «континентальной системы» Наполеона [176] под эгидой Гитлера и импонировало молодому поколению континентальных бюрократов и технических специалистов, испытавших разочарование в экономической политике 1930-х годов.
Особенно соблазнительными такие проекты представлялись потому, что они обычно формулировались в терминах общего панъевропейского интереса, а не как корыстные проекции отдельных национальных программ. Они были «европейскими», а не немецкими или французскими, и во время войны ими очень восхищались те, кто отчаянно хотел верить, что нацистская оккупация может принести что-то хорошее. Тот факт, что нацисты сами, по всей видимости, объединили большую часть Европы в техническом смысле – удалив границы, экспроприировав собственность, интегрировав транспортные сети и так далее, – сделал эту идею еще более правдоподобной. Привлекательность Европы, освобожденной от своего прошлого и взаимного антагонизма, отмечалась и за рубежом. Через четыре года после поражения нацизма, в октябре 1949 года, Джордж Кеннан признался Дину Ачесону, что, хотя он и понимал опасения по поводу растущей важности Германии в делах Западной Европы, «мне во время войны часто казалось, что неправильным в новом порядке Гитлера было именно то, что это был порядок Гитлера».
Замечание Кеннана было сделано в частном разговоре. На публике после 1945 года мало кто был готов сказать доброе слово о «Новом порядке» военного времени, чью неэффективность и недобросовестность Кеннан скорее недооценивал. Доводы в пользу внутриевропейского экономического сотрудничества, конечно, не уменьшились – Жан Монне, например, продолжал верить после войны, как и в 1943 году, что для того, чтобы наслаждаться «процветанием и социальным прогрессом… государства Европы должны сформировать… "Европейское объединение“, которое сделает их единым целым». Были и энтузиасты Движения за европейское единство, созданного в январе 1947 года по инициативе Черчилля.
Уинстон Черчилль был одним из первых и влиятельных сторонников европейской интеграции в какой бы то ни было форме. 21 октября 1942 года он написал Энтони Идену [177]: «Я должен признать, что мои мысли сосредоточены, прежде всего, на Европе, на возрождении славы Европы… было бы безмерной катастрофой, если бы русский большевизм попирал культуру и независимость древних государств Европы. Как бы трудно сейчас об этом ни было говорить, я верю, что европейская семья сможет действовать как единое целое под руководством Совета Европы». Но послевоенные политические условия казались неблагоприятными для реализации таких идеалов. Лучшее, чего можно было ожидать, – это создание своего рода форума для европейского диалога, что и предложил Конгресс Движения европейского единства в Гааге в мае 1948 года. Совет Европы, выросший из этого предложения, был открыт в Страсбурге в мае 1949 года и провел там свое первое заседание в августе того же года. В нем приняли участие делегаты из Великобритании, Ирландии, Франции, стран Бенилюкса, Италии, Швеции, Дании и Норвегии.
Совет не имел ни власти, ни полномочий; никакого правового, законодательного или исполнительного статуса. Его «делегаты» никого не представляли. Его самым важным активом был сам факт его существования, хотя в ноябре 1950 года он издал Европейскую конвенцию о правах человека, значение которой росло в последующие десятилетия. Как признал сам Черчилль в речи, произнесенной в Цюрихе 19 сентября 1946 года, «первым шагом в воссоздании европейской семьи должно стать партнерство между Францией и Германией». Но в первые послевоенные годы французы, как мы видели, были не в настроении рассматривать такое партнерство.
Однако их маленькие соседи на севере двигались гораздо быстрее. Еще до окончания войны правительства Бельгии, Люксембурга и Нидерландов в изгнании подписали Соглашение Бенилюкса, устранившее тарифные барьеры и упростившее свободное перемещение рабочей силы, капитала и услуг между этими странами. Таможенный союз Бенилюкса начал действовать 1 января 1948 года, после чего последовали бессистемные переговоры между странами Бенилюкса, Францией и Италией о проектах расширения такого сотрудничества на большее пространство. Но эти наполовину сформированные проекты «Маленькой Европы» сели на мель немецкой проблемы.
Все согласны, как заключили участники переговоров по «плану Маршалла» в Париже в июле 1947 года, что «немецкая экономика должна быть интегрирована в экономику Европы таким образом, чтобы способствовать повышению общего уровня жизни». Вопрос был в том, как этого достичь. Западная Германия, даже после того, как она стала государством в 1949 году, не имела никаких органических связей с остальным регионом, кроме как через механизмы «плана Маршалла» и союзной оккупации – и то, и другое временно. Большинство жителей Западной Европы все еще считали Германию угрозой, а не партнером. Голландцы всегда были экономически зависимы от Германии – 48 % «невидимых» доходов голландцев до 1939 года приходились на германскую торговлю через гавани и водные пути Нидерландов, – и экономическое возрождение Германии было для них жизненно важным. Но в 1947 году только 29 % голландского населения «дружески» относились к немцам, и для Нидерландов было важно, чтобы экономически возрожденная Германия оставалась политически и в военном отношении слабой. Эту точку зрения горячо поддерживали в Бельгии. Ни одна из стран не могла представить себе соглашения с Германией, если оно не было уравновешено страхующим участием Великобритании.
Из тупика всех вывели международные события 1948–1949 годов. После пражского переворота, соглашения о создании западногерманского государства, блокады Берлина и планов создания НАТО французским государственным деятелям, таким как Жорж Бидо и Роберт Шуман, стало ясно, что Франция должна переосмыслить свой подход к Германии. Возникла потребность в западногерманском государстве, включающем Рур и Рейнскую