Как и в случае с протестующими в Пльзене, немецкие рабочие были легко подавлены народной полицией, но не без потерь. Около трехсот человек погибли, когда на улицах появились танки Красной армии. Еще несколько тысяч арестовали, из них 1400 приговорили к длительным тюремным срокам. Двести «зачинщиков» расстреляли. Берлинское восстание стало единственным поводом для открытого словесного несогласия Бертольда Брехта [202] с коммунистическим режимом, который он – хотя и не без некоторой двойственности – поддержал: после восстания 17 июня секретарь Союза писателей распространил на Алее Сталина листовки, в которых можно было прочитать, что народ утратил доверие правительства и может вернуть его только удвоенными усилиями. Не проще ли в этих обстоятельствах правительству распустить народ и выбрать другой?
Разгневанные, недовольные рабочие промышленно развитых западных окраин советской империи не служили коммунизму рекламой, но они вряд ли представляли собой угрозу советской власти – и не случайно восстания в Пльзене и Берлине произошли после смерти Сталина. Во времена Сталина поистине угрожающий вызов исходил, как казалось, изнутри самого коммунистического аппарата. Таковы были реальные последствия югославского раскола, и именно в ответ на «титоизм» Сталин вернулся к прежним методам, обновленным и подстроенным под обстоятельства. С 1948 по 1954 год коммунистический мир пережил второе поколение арестов, чисток и, прежде всего, политических «показательных процессов».
Главным прецедентом облав и процессов тех лет был, конечно, советский террор 1930-х годов. И тогда основными жертвами стали сами коммунисты. Верхушка стремилась очистить Партию от «предателей» и предотвратить другие вызовы политике и личности Генерального секретаря. В 1930-е годы предполагаемым лидером был Лев Троцкий, как и Тито, настоящий коммунистический герой, не подчинявшийся Сталину и имевший собственные взгляды на коммунистическую стратегию и практику. Террор 1930-х годов закрепил и проиллюстрировал неограниченную власть и авторитет Сталина, а чистки послевоенных лет послужили той же цели в Восточной Европе.
Московские процессы 1930-х годов, особенно суд 1938 года над Николаем Бухариным, были оригинальными, театральными новшествами, шоковый эффект которых заключался в ужасающем зрелище революции, пожирающей не только своих детей, но и самих ее архитекторов. Процессы и чистки последующих десятилетий стали бессовестными копиями, намеренно созданными по образцу прошлой советской практики, как будто режимы-сателлиты не заслуживали даже попытки добиться правдоподобия. В конце концов, они завершили собой длинную цепочку судебных чисток.
Помимо послевоенных процессов по обвинениям в государственной измене и политических процессов над политиками-антикоммунистами, коммунистические режимы Восточной Европы использовали суды для наказания и закрытия церквей повсюду, за исключением Польши, где прямой конфликт с католической церковью считался слишком рискованным. В 1949 году лидеров Объединенной протестантской церкви в Болгарии судили за заговор с целью «восстановления капитализма». За год до этого униатскую церковь в Румынии насильно объединили с более податливой новому коммунистическому режиму Румынской православной церковью, следуя давней традиции преследований униатов, восходящей к русским царям XVIII века. Избранных католических священников судили по двум отдельным делам в Праге, обвиняя в шпионаже в пользу Ватикана (и США), с приговорами от десяти лет тюрьмы до пожизненного заключения. К началу 1950-х годов в чехословацких тюрьмах содержалось восемь тысяч монахов и монахинь. Монсеньор Гросс, сменивший находившегося в тюрьме кардинала Миндсенти на посту главы Католической церкви в Венгрии в январе 1949 года, был признан виновным в работе над реставрацией Габсбургов и в совместном заговоре с титоистами с целью вооружения венгерских фашистов.
Сами судебные процессы над коммунистами разделились на две отдельные группы. Первые, начавшиеся в 1948 году и продолжавшиеся до 1950 года, были немедленным ответом на раскол между Тито и Сталиным. В Албании коммунистический министр внутренних дел Кочи Дзодзе предстал перед судом в мае–июне 1949 года, его признали виновным и в следующем месяце повесили. Обвиненный в титоизме Дзодзе отличился тем, что действительно был сторонником Тито и его планов на Балканах, в то время когда они пользовались поддержкой Москвы. В этом отношении его дело выглядело несколько необычным, как и тот факт, что оно велось тайно.
За албанским судом последовал арест, суд и казнь в Болгарии Трайчо Костова, одного из основателей Болгарской коммунистической партии. Костов, сильно пострадавший от рук болгарских правителей в межвоенный период [203], был известным противником Тито и критиком планов последнего поглотить Болгарию и сделать частью Балканской федерации (Тито не любил Костова, и это чувство было взаимным). Но Сталин все равно ему не доверял – Костов неосторожно раскритиковал советско-болгарское экономическое соглашение как неблагоприятное для его страны, – и он был идеальным кандидатом для процесса, призванного проиллюстрировать преступления национализма.
Ему и его «группе» («Предательская шпионско-вредительская группа Трайчо Костова») в декабре 1949 года предъявили обвинение в сотрудничестве с довоенными болгарскими фашистами, шпионаже в пользу британской разведки и сговоре с Тито. Наконец, сдавшись под длительными пытками и подписав «признание» вины, Костов отказался произносить заранее согласованный текст в суде, публично отозвал свои показания следователям и был вынесен из зала суда, объявив себя невиновным. Два дня спустя, 16 декабря 1949 года, Костова повесили, а его «сообщников» приговорили к длительному тюремному заключению – такое решение принял Сталин и его начальник полиции Лаврентий Берия [204] еще до начала суда. Дело Костова было необычно тем, что он стал единственным восточноевропейским коммунистом, кто отказался от своих показаний и заявил о невиновности на открытом судебном заседании. Это вызвало у режима небольшое международное затруднение (суд над Костовым транслировался по радио и широко освещался на Западе), и всех участников тщательно проинструктировали, что подобное никогда не должно повториться. И это больше не повторилось.
Незадолго до казни Костова венгерские коммунисты устроили показательный суд над своим потенциальным «Тито», коммунистическим министром внутренних дел Ласло Райком. Сценарий был тот же, что и в Болгарии – буквально, другими были только имена. Обвинения, подробности, признания – идентичные, что неудивительно, поскольку оба процесса были подготовлены в Москве. Сам Райк не был невинной овечкой; в должности министра внутренних дел от коммунистической партии, он отправил многих в тюрьму и даже хуже. Но в его случае в обвинительном заключении уделили особое внимание его «предательской деятельности» в качестве «агента, финансируемого иностранной державой». Советская оккупация была особенно непопулярной в Венгрии, и Москва не хотела случайно превратить Райка в героя «национального коммунизма».
В действительности такой опасности не существовало. Райк должным образом изложил свой текст, признав, что работал в качестве англо-американского агента над свержением коммунизма в Венгрии, и сообщил суду, что его настоящее имя – Райх