— Я не опоздала? — спрашиваю я у замены Эверли, женщины с вьющимися волосами и длинными серьгами. Она убирает ноты в папку на стойке администратора.
— Почти. Можешь закрывать вечер.
Я выдыхаю с облегчением. — Отлично.
— Присядь, — говорит она. — Скоро позову тебя.
На сцене сейчас мужчина постарше, в бомбере пятидесятых. Он играет плавную джазовую мелодию — то ли Чет Бейкер, то ли Дюк Эллингтон, я уже слишком выжата, чтобы точно понять. Но в любом случае эти колеблющиеся ноты проникают в самые кости, разливаясь по телу успокаивающим теплом. Я беру газированную воду в баре и сажусь в заднем ряду, чтобы послушать перед своим выходом.
Я обожаю смесь людей, которая собирается здесь на вечерах открытого микрофона. От молодых певцов, мечтающих пробиться на кантри-сцену Остина, до возрастных рокеров, ушедших на покой где-то в глубинке, и до таких, как я, безнадёжных фанатов мюзиклов. Наверняка где-то есть бары и клубы только для любителей шоу-тюнов — может, в Нью-Йорке или Лондоне, — но Ladybird Playhouse лучше, потому что здесь всё вперемешку. Как плейлист, собранный десятью незнакомыми людьми. Как общий набросок, который продолжают чужие руки. Я правда рада, что Эверли уговорила меня приехать.
Джазовая мелодия заканчивается под искренние аплодисменты, и женщина с длинными серьгами зовёт меня на сцену. Я пробираюсь через знакомую толпу, ставлю телефон у края сцены, чтобы записать выступление.
Ladybird Playhouse — совсем маленький зал, всего сто пятьдесят мест, но на джазовые, комедийные и такие вот вечера открытого микрофона всегда пускают и стоячие места. И всё же, когда я выхожу на потёртую сцену, отмеченную клейкой лентой, настраиваю микрофон и смотрю в темноту, у меня ощущение, будто передо мной миллионы людей. Толпа, ждущая моего голоса — грудь расправляется от предвкушения.
Вдохновившись разговором с Эв, я включаю ноты к песне “Something's Coming”. Обычно её поёт Тони — главный герой “Вестсайдской истории”. Иногда я изменяю шоу-тюнам — Флитвуд Мак, Лане Дель Рей, Дженис Джоплин, — но всё равно всегда возвращаюсь к Бродвею. Особенно в такие вечера, как сегодня: после двойной смены, неудачного свидания и плохих новостей о клинических испытаниях.
Надежда, что звучит в голосе Тони, и шорох малой тарелки в барабанной установке наполняют грудь таким светом, что дыхание перехватывает. Я открываю рот — и теряюсь в этом чуде. Песня о том, что впереди. О предчувствии, что жизнь вот-вот изменится — и изменится к лучшему. Когда ты знаешь это так же твёрдо, как то, что солнце взойдёт утром.
Это чувство мне не знакомо, но в этом и есть магия мюзикла. Музыки вообще. Это то же самое бегство в историю, только усиленное медленно нарастающими аккордами и глубокими вокальными падениями. Ты чувствуешь всё телом — в ритме ног, в слезах, что подступают к глазам, в лёгком покалывании на затылке. Это, наверное, самое близкое к тому, чтобы быть унесённой прочь.
Припев вырывается из груди:
— Что-то грядет, я не знаю, что именно, но это будет что-то великое...
Хотя в полумраке зала я не вижу лиц, я чувствую, как оживает всё пространство. Они явно не ожидали шоу-тюна. Наверное, поёжились при первых старомодных нотах — и я их не виню. Но теперь… теперь они чувствуют это. Подъём, ритм...
Ту самую дозу чистого оптимизма, вплетённого в каждую строчку.
А может, это только мне так кажется. Может, я одна здесь ощущаю, как всё внутри вспыхивает и расправляется, как я сама становлюсь выше и ярче с каждым куплетом. И это тоже нормально. Эти вечера — только для меня. Для всего, от чего я отказалась. Для всего, за чем смирилась не гнаться. Чтобы музыка снова ожила во мне, пусть всего на несколько минут. Чтобы я вспомнила, кто я, когда случается это неописуемое волшебство.
Когда я выдыхаю последние слова, небольшая публика уже встаёт с мест, аплодируя.
3
Я по локоть в сломанной фритюрнице, напеваю себе под нос «Greased Lightnin'», когда телефон в третий раз вибрирует у меня в заднем кармане. Дважды — это повод насторожиться. Трижды — значит, стоит волноваться, вдруг что-то с мамой. Я вытираю руки от холодного масла и вытаскиваю телефон как раз вовремя, чтобы увидеть на экране имя Эверли. С облегчением выдыхаю.
— Что случилось? Я на работе.
В ответ — только какой-то нечленораздельный визг.
Крик такой громкий, что даже Майк, сидящий на стойке, поднимает голову и откладывает салфетку, которую сминал. Беззвучно спрашивает: Кто это? Я так же беззвучно отвечаю: Эверли.
— Эв, можешь использовать взрослые слова?
— Я ПОЛУЧИЛА РАБОТУ!
И вот я уже сама кричу, а Майк тщетно пытается меня успокоить. Тед и Хосе, наши повара, смотрят на меня с весёлым недоверием.
— Это потрясающе! — ликую я.
— Я знаю! Габби берёт меня и в Чикаго, и в Сан-Диего, и разрешила мне собрать свою группу и придумать собственное освещение — всё сама!
— Ни фига себе, Эверли! Я хочу увидеть каждое выступле… — тут до меня доходит. — Погоди, а как же тур Холлорана?
Она делает вдох на другом конце линии. — Вот ещё одна причина, почему я звоню.
Я жду продолжения, сердце всё ещё колотится от радости за неё. Этот шанс изменит её жизнь.
— Я поговорила с менеджером тура, Джен. Им срочно нужен замещающий вокалист — прямо сейчас, кто-то, кто сможет выехать через сорок восемь часов и отработать восемь недель. Джен сказала, если я найду кого-то подходящего, она освободит меня от контракта, чтобы я могла поехать с Габби.
— С чего начнём поиски? Может, кто-то из колледжа? Та девчонка из твоего класса по теории музыки…
— Клементина, — перебивает она. — Я сказала ей, что ты справишься.
Всё внутри меня замирает.
— Я?
— Что ты сделала? — спрашивает Майк, подходя ближе.
— Да! — орёт Эверли в трубку. — Мы с Джен давно знакомы, я уже третий проект с ней делаю. А сейчас всё в последний момент, даже для «замены замены». Так что я показала ей видео, где ты поёшь “Something's Coming” на прошлой неделе.
— Ты сделала что?!
— Она была в полном восторге! Я рассказала, что у тебя идеальный слух, огромный диапазон и феноменальная память — ты выучишь сет за два дня. легко. И ещё добавила, что ты большая фанатка Холлорана…
— Я слышала только одну его песню!
Зачем я вообще втягиваюсь в это? Я не готова ехать в тур со звездой. Я не могу уехать из Черри-Гроув на восемь недель. Я не могу