— У тебя огромное сердце. Эти круглые глаза всё выдают — когда ты приезжаешь в новый город, смотришь, как опускаются занавесы после потрясающего шоу, говоришь о любви к маме или поёшь во всё горло. Ты наполнена этим до краёв, Клем. Так что не знаю… — Он улыбается, чуть смущённо. — Я говорю это с полным уважением. Ты гениальна. Но я просто… не верю.
Мои глаза распахиваются.
— Не веришь во что?
— Что ты не романтик. Ты такая же романтичная, как и любой другой человек.
— Я никогда не была влюблена. Как я могу быть романтичной?
— А как гуси знают, что им лететь на юг зимой?
Инстинкт, хочу сказать я. Именно это он и имел в виду. Почему он такой красноречивый?
— Вот опять. — Я вздыхаю, сдерживая улыбку. — Чувствую себя как монашка.
Удивлённый смех Тома перекрывает мерцание свечи между нами. Но это правда: я зачарована его улыбками, тем, как он жестикулирует, самоуничижительными смешками, скромным покачиванием головы.
— Наверное, всё из-за твоих волос, — добавляю я, накручивая пасту на вилку.
— Конечно, — соглашается он. — Если бы ты их срезала, я бы утратил способность придумывать плохие метафоры.
— Как по-Библейски, — шучу я.
Том качает головой и глубоко вздыхает.
— Тебе нечему поклоняться, Клем. Если уж на то пошло, я здесь скорее монах. Каждый вечер думаю о тебе.
— Прежде чем склоняешь голову к подушке? — поддразниваю я, хоть дыхание и сбивается.
— Что-то вроде этого, — отвечает он.
Когда я поднимаю взгляд, Том смотрит на мои губы. Я представляю, как соскальзываю со стула и прижимаюсь губами к его коже под ухом. Представляю стон, который он издаст, когда я оседлаю его.
Том ерзает в кресле и прочищает горло, спеша допить оставшуюся воду. Сердце колотится, и моя рука скользит по столу, пока я не беру его пальцы в свои.
— Попросим счёт? — спрашиваю я.
Его голос хриплый.
— Без десерта?
— Господи. — Меня передёргивает. Честность прорывается наружу, потому что я просто больше не могу терпеть. — Том, я очень надеюсь, что десерт — это ты.
Он сглатывает, потом кивком головы словно подтверждает своё решение. Его голос звучит ниже, грубее, чем я когда-либо слышала:
— Тогда пошли.
Я торопливо машу официанту, но Том уже встаёт. Он вытаскивает пять стодолларовых купюр и оставляет их на столе, прежде чем протянуть мне руку. Когда его ладонь сжимает мою, я едва держусь, чтобы не потерять самообладание. От одного жара моего тела это чересчур дорогое платье вот-вот вспыхнет.
Поездка на такси обратно в отель — новый круг ада. Эвридика и рядом не стояла. На экране в спинке сиденья идёт реклама какого-то банка, о котором я никогда не слышала; голубоватый свет выхватывает руку Тома, когда он проводит ленивые штрихи по внутренней стороне моего бедра, поверх ткани платья. Один мягкий взмах его большого пальца заставляет меня сдавленно выдохнуть, почти болезненно. Я превращаюсь в дрожащий, пульсирующий комок желания, ещё до того, как мы проезжаем половину пути.
Решив отомстить ему той же пыткой, я позволяю своей дрожащей руке скользнуть по его сильному бедру, пока его бёдра не подаются вверх. Пальцы сводит. Мы не произносим ни слова. Маленький экран бубнит о каком-то кандидате в мэры. Полуприоткрытое окно пускает внутрь мягкий ветер. Я почти плачу от желания, когда его пальцы скользят под моё платье — едва не касаясь нижнего белья.
Такси останавливается. Я замечаю, что его рука дрожит, когда он проводит картой по экрану. Гордость пронзает меня от мысли, что он тоже едва держится.
На тротуаре он снова тянет меня за руку: — Ты уверена...
— Том.
— Ладно. Тогда иди первой, — говорит он. — Номер 614. Я приду.
Прорываясь через тускло освещённое, роскошное фойе, я молюсь святому покровителю скрытности, чтобы не наткнуться ни на кого из группы. Я давлю на кнопку лифта так яростно, что, кажется, трескается пластик.
Давай, давай, давай...
— Клементина, — тягуче произносит густой голос.
Оказывается, святого покровителя скрытности не существует. Я оборачиваюсь — и, конечно, это Грейсон. Всегда Грейсон.
— Чёрт, — говорит он, с полуулыбкой, от которой у меня сводит желудок. — Припудрилась, нарядилась. Для кого?
— Я только что вернулась с бродвейского мюзикла, — отвечаю я. Мама всегда учила: главное правило лжи — держись как можно ближе к правде.
Грейсон облокачивается на стену в ленивой позе, которая, как он, очевидно, думает, выглядит неотразимо, но на деле делает его просто вялым.
— И что, уже спать? Не верю, моя маленькая тусовщица.
Почему я не могу сказать: я тебе не «маленькая»? Молли бы сказала. Грейсон бы, наверное, рассмеялся. И отстал бы.
— Похоже, да, — отвечаю я, как примерная девочка-скаут. Потом притворно зеваю: — Так устала.
— Пошли с нами. Репортёр из Rolling Stone, что пишет про меня статью, достал нам столик в «Spade».
— Я не знаю, что это. — Мой палец снова и снова давит на кнопку. Где, чёрт возьми, этот лифт? На Аляске?
— Клуб, — отвечает он, откидывая волосы с лица. — Говорят, попасть туда трудно. Не знаю, у меня проблем не было.
— Значит, не так уж и трудно, — говорю я, не в силах удержаться.
Грейсон смеётся так, будто я с ним заигрываю.
— Обожаю тебя. Пойдём с нами. Нельзя тратить это платье на пустой номер. Ты выглядишь… аппетитно.
Моё тело бунтует, и я уже готова сказать ему, куда он может засунуть свои комплименты, как вдруг звенит лифт. Звук — как гонг боксерского матча, который вот-вот станет грязным. Плечи опускаются от облегчения.
— Спокойной ночи, — бормочу я, заходя внутрь и жму кнопку «закрыть двери» своим уже натренированным пальцем.
Двери почти сомкнулись, я наконец выдыхаю — и тут их останавливает большая ладонь.
Желудок сжимается...
Пока в кабину не скользит Том.
— Привет, — выдыхаю я непринуждённо.
— Привет, — отвечает он, кивая кому-то в холле. Мы не смотрим друг на друга.
Наконец металлические створки смыкаются, и мы остаёмся одни. Том поворачивается ко мне, и в его взгляде… дикая мощь, едва удерживаемая под покровом приличия.
— Он всегда так с тобой разговаривает?
— Иногда. Не знаю, он просто ужасен.
Глаза Тома сужаются под нахмуренными бровями. — Джен должна знать.
— Пожалуйста, не говори ей. Это будет унизительно. И Грейсон поймёт, что это от меня, а тогда вся группа меня изгонит.
Телефон