— У меня чемодан собран, — произносит он в мои волосы. — На рейс до Техаса. Через три дня.
Я вскидываю голову так резко, что хрустит шея. — Правда?
Его глаза чуть влажные, когда он кивает, отводя выбившуюся прядь с моего лица. Он смотрит на меня, словно пытается запомнить каждую черту. Пространство между ресницами. Впадинку над губами.
— Я считал часы.
Он поднимает мой подбородок и замирает в дыхании от меня. Губы покалывают от его дыхания, и между нами вибрирует новое ощущение. Через мгновение наши губы встречаются — как в первый раз. Только теперь я знаю глубину своей любви к нему, и это не похоже ни на один поцелуй, что у меня когда-либо был.
Я вздыхаю, прижимаясь к нему, встаю на цыпочки, почти карабкаясь по его телу. Тому это, кажется, только в радость — его пальцы сплетаются в моих волосах так глубоко, будто он поднимает меня за них навстречу себе. И лучше его рта, или голодных прикосновений, или звуков, вырывающихся из его груди, — улыбка, которую я чувствую в его губах. Облегчение.
— Томми! — раздаётся мужской голос из дома. — Кухня задымилась!
Когда он отпускает меня, его дыхание всё ещё рвётся из груди прерывистыми рывками. Его руки остаются на моей шее и бедре, словно я — единственное, что удерживает его на земле. Мы долго просто смотрим друг на друга, переводя дыхание.
Из дома доносятся голоса, звон кастрюль и негромкие блюзовые аккорды с пластинки — я уверена, Том сам её поставил. А за пределами поместья ветер шелестит в еловых ветвях, и вороны болтают над головой.
— Томми!
— Иду, — откликается он, но взгляд всё ещё не отрывает от меня.
— Тебе нужно идти, — говорю я, едва соображая, что произношу. — Твоя кухня зовёт на помощь.
Его губы дрожат от сдержанной улыбки.
— Я с радостью позволил бы своей кухне провалиться в недра земли, лишь бы провести с тобой ещё мгновение.
— Я никогда не перестану теряться от твоих слов.
Он смеётся, и будто бы сами тучи над нами разрываются, пропуская солнечный свет.
— Иисус, Томми! — зовёт мужской голос уже третий раз.
Том берёт меня за руку. — Хочешь зайти внутрь?
* * *
Едва я переступаю порог, как к моим ногам подскакивает лохматая собака, обнюхивая меня с ног до головы.
— Ты, должно быть, Конри.
Говорят, собаки похожи на своих хозяев, но если это так, Конри и Уиллоу стоило бы поменяться местами. Уиллоу достались длинные, взъерошенные кудри Тома — только белоснежные, — а у Конри мои оленьи глаза. И он использует их во зло, умоляя взглядом каждый раз, когда я пытаюсь прекратить чесать ему живот. Из глубины дома доносится низкий смех мужчины — видимо, над моим бессилием.
— Теперь ты пропала, — говорит Том сверху. — Он тебя не отпустит, прожжённый попрошайка.
Конри следует за мной по пятам, пока я иду на запах запекающихся трав к гостиной, плавно переходящей в кухню. Дом Тома — тёплый, мужской, уютный. Белые фактурные стены, элементы деревенского стиля. Кухня полна светлого дерева, на комодах — зелень и старые пластинки.
Всё выглядит просто, но от старинных окон с ромбовидными стёклами до потрескивающего кирпичного камина — каждая деталь рассказывает историю: о доме, укрывшемся среди кладбищ и мрачных болот. О вечерах, когда Том сидел на выцветшем ржаво-красном диване в одиночестве, сочиняя очередную песню, превращающую боль в поэзию.
— Клем, — говорит Том, кладя ладонь мне на спину. — Это Фрэнсис и Мия, и их малыш Лиам.
Мия выше меня почти на голову, со светлыми глазами и длинным конским хвостом. На ней красивое платье с узором, и я сразу понимаю — это, наверное, первый её выход в свет после родов. Она прижимает к груди пухлощёкого малыша, и я замечаю, как крошечная ладошка цепляется за её руку.
— Это самый совершенный ребёнок, которого я когда-либо видела, — выпаливаю я. Возможно, слишком бурное приветствие, но это правда, а я без сна и еды, так что прощаю себе. К счастью, Мия явно довольна.
— Знаете, — склоняется она ближе, — я тоже так думаю, но ведь каждая мать говорит то же самое о своём младенце.
— Нет, — вставляет Том. — Он и правда идеален. А крёстные отцы, как известно, беспристрастны.
Кухня живёт звуками: что-то пузырится в кастрюлях, в сковороде шипит рыба. Том двигается по пространству уверенно, легко. Его руки снова становятся инструментом творчества — только теперь вместо гитарных струн у него чугунная сковорода и лопатка. На окнах оседает пар, а за ними дневной свет медленно тает за горами. У меня текут слюнки от многослойного голода.
— Клементина, — бодро говорит Фрэнсис. Он коренастый, с типично ирландской внешностью: медные волосы, румяные щёки. — Мы много о тебе слышали. What's the craic?
— Что за трещина? — переспрашиваю я растерянно.
Я слышу улыбку в голосе Тома, когда он, заглядывая в духовку, поясняет: — Это значит «как дела».
— А, поняла. Всё хорошо. Долгий перелёт. — В воздухе пахнет солью, маслом и жаром. Желудок урчит так, что я почти смущаюсь. — Что он готовит?
Мия поглядывает на Тома, который с сосредоточенным видом помешивает что-то лимонное. — Похоже, хек. И, кажется, какие-то грибы и кале.
Я не знаю, что это всё значит, но благодарно киваю.
— Треска, грибы и салат с капустой, — уточняет Том, проскальзывая мимо меня, чтобы взять щипцы.
Я касаюсь его запястья. — Можно я помогу?
Его глаза блестят. — Всё под контролем.
— Том немного тиран на кухне, — говорит Мия с доброй улыбкой, покачивая Лиама, пока тот перестаёт капризничать. — Мы обычно не мешаем ему.
Я склоняюсь к ней.
— А он хоть вкусно готовит?
— Я слышу, — произносит Том в сторону парящего котла, — всё, что вы там шепчете.
Мия усмехается: — Хотелось бы соврать, но всё, что он делает — просто божественно.
— Слишком талантлив для собственного блага, — соглашается Фрэнсис, неся пиво к столу.
— И не говори, — вырывается у меня. — Видели бы вы, как он через забор прыгает.
Фрэнсис выглядит заинтригованным, но Том перебивает, улыбаясь краем губ:
— Всё, хватит разговоров. Садитесь, народ.
Когда подают ужин, я превращаюсь в участницу соревнования по скоростной еде — и явно лидирую. Рыба исчезает с моей тарелки быстрее, чем я успеваю жевать. Мия и Фрэнсис расспрашивают меня о Техасе — они никогда не были в Америке, и я отвечаю, насколько могу, между укусами. Том иногда подхватывает ответы за меня, как будто мы уже много лет делаем это вместе.
Мы говорим о том, как далеко поместье Тома от ближайшего продуктового магазина, и как счастлив Конри, что