Он смотрит на свечу за моей спиной, губы чуть подрагивают — он где-то далеко, в воспоминаниях.
— Когда я так безуспешно искал ручку в Роли, я ведь писал про фрукты. Те, что растут на деревьях, не сбрасывающих листья. Приходит зима, снег, штормы — или жара и засуха — а листья остаются зелёными. Цитрус, что цветёт, оставаясь сладким и стойким.
Ком подступает к горлу. Клементинки. Они ведь растут на вечнозелёных деревьях.
— Том…
— Моя чудесная Клементина. Самый сладкий плод.
— Как вообще благодарят за альбом, написанный о тебе? — Я выскальзываю из его руки, кончиками пальцев ноги скользнув по его напряжённому телу. Его глаза на миг закатываются, но он перехватывает мой свод стопы, останавливая.
Том усмехается. Его голос становится хриплым, чуть шероховатым: — Только не так.
— Почему? — делаю обиженную гримасу.
— Потому что благодарить должен я. — Он глядит прямо, искренне. — Уже слишком давно я не писал ничего из чистого восхищения. Из восторга, из радости… Я впервые жду этот альбом с нетерпением, можешь себе представить?
Я улыбаюсь во весь рот. Он заслуживает этого. Он заслуживает всё.
— Я ещё и Джен уволил, — добавляет он.
— Вот и прекрасно. — Я ныряю с головой в воду. Когда выныриваю, волосы липнут к лицу, а он улыбается — и будто вся ванная сияет вместе с ним. Наши ноги переплетаются.
— Это ненормально, как сильно я скучала по твоей улыбке, — признаюсь я.
— Я ничего не понимаю в нормальности, — качает он головой. — Я думал о тебе каждый день и каждую ночь. Отчаянно. До удушья… А теперь ты сидишь в моей ванне. — Его рука ложится на фарфоровый край, тянется ко мне. — Всё это кажется нереальным.
Я кладу щеку на его пальцы и закрываю глаза.
— Я люблю тебя.
— И я никогда не устану это слышать.
Когда я снова встречаю его взгляд, это взгляд человека, чья жажда наконец утолена. Чья мука закончилась. Он смотрит на меня так, будто я починила то, что долго было в нём сломано.
— Что теперь?
— Теперь скажи, чего ты хочешь. — Том придвигается, усаживая меня к себе на колени. Мои ноги обвивают его талию, щетина щекочет плечо, а губы касаются мокрой кожи. — Всё, что ты захочешь в этой жизни — я это устрою.
Его руки обнимают мою талию, он выдыхает, вдыхая меня. Нет места, где я хотела бы быть больше, и, понимаю, нет места, куда я не смогла бы дойти, если он рядом.
— А если всё, чего я хочу — это ты?
— Как ты однажды сказала мне… — ещё один поцелуй, тёплые ладони на моей спине…
И когда он говорит снова, я вспоминаю, как мы оказались здесь. Как его голос сам привёл меня к нему — словно зов сирены, в тот пугающий день на автобусе Greyhound, шедшем в Мемфис. Его певучий баритон. Мой дом — в этом звуке.
— Я твой.
Эпилог
Пять лет спустя
— Том, мы опоздаем! — кричу я, почти добежав до входной двери, и в последний момент вспоминаю про термос с Barry's, настаивающийся на кухне. Моему голосу нужна вся возможная поддержка перед последним сегодняшним спектаклем.
— Конри что-то вырыл, — отзывается Том из сада. — Мне нужна минута!
Кухня залита перламутровым солнечным светом. Я закрываю окно, чтобы не залетели весенние насекомые, и замечаю, как на ветке приземляется синее пернатое создание — рядом с другим, не менее ярким. Забрав чай, прохожу мимо рисунков Тома и выхожу за дверь, пробираясь сквозь высокую, разросшуюся траву. Летом её придётся подстричь, прежде чем она выгорит и станет ломкой, но пока она такая сочная, ярко-зелёная — рука не поднимается.
Том обходит дом и садится за руль буквально через минуту после меня. Я опускаю стёкла и вдыхаю вечерний воздух. Где-то включается разбрызгиватель воды, а вороны громко перебрасываются криками.
— Галки сегодня разговорчивые, слышишь? — говорит он.
— Прямо как в Керри, — отвечаю я.
— Универсальная истина, — улыбается Том, беря меня за руку. — Галки разговорчивы везде.
В этой зелёной сельской местности под Гринвичем многое напоминает нам графство Керри — извилистые лесные дороги, лисы и кролики во дворе. Это и стало одной из причин, почему Том купил фермерский дом.
После того как я получила роль в хоре “Вестсайдской истории” и переехала на Манхэттен к Инди, мы с Томом жили на расстоянии несколько месяцев. Я стала отличной путешественницей: семь часов до Дублина уходили на разучивание текста и партитуры. Иногда я проводила весь полёт, зачитываясь книгой, которую мы выбирали с Томом по очереди — то детектив, то классика.
А потом мне досталась роль Френчи в “Grease”. Всё стало реальным, когда мама впервые за двадцать лет села в самолёт, чтобы увидеть премьеру. Она приехала с Эверли, Бет, Майком и его новой девушкой. Том тоже прилетел — с Конором. Мы все играли в «Монополию» в крошечной квартире Инди и Джейкоба на Авеню Си. Потолок в ванной был таким низким, что Тому приходилось принимать душ на коленях.
Вскоре у меня стало слишком много спектаклей, чтобы часто летать домой, а Том начал записывать новый альбом с продюсером в Вест-Виллидж. Тогда всё сложилось само собой — он снял дом за городом, а я, когда Инди и Джейкоб объявили о помолвке, переехала к нему.
— Конри в порядке? — спрашиваю я.
— Конечно, доволен собой до невозможности. Правда, уничтожил твои подсолнухи.
— Ну и ладно, всё равно у меня на них аллергия.
— Ах да, кстати, — Том тянется к заднему карману, не отрываясь от дороги. — Не знал, есть ли у тебя что-нибудь для вечера. — Он протягивает мне дорожный пакетик Zyrtec. — Эти ветра сегодня убийственные.
Он прав — я ведь пропустила дозу. Старые привычки не умирают.
— Ты лучший, — улыбаюсь я.
— Не могу позволить, чтобы Эвридика чихала, когда её возлюбленный находит её в Аду.
— Определённо не можешь, — говорю я, с полным ртом таблеток.
— Парень в аптеке заставил меня взять гигантскую упаковку для тура. Сказал, в Европе таких не делают. Это же неправда, да?
— Вообще-то, похоже, правда. Но мы могли бы купить их дешевле в Техасе на следующей неделе. — Привычка экономить всё ещё со мной, хоть я уже давно не официантка, живущая от чаевых до чаевых. Мама, впрочем, привыкла к переменам быстрее — наслаждается своей гончарной мастерской и новой машиной, но от дома в Черри-Гроув отказываться не собирается. К счастью, новое лечение делает её дни куда