Вот так вместо дома я еду в больницу – общаться с господином «Г».
Глава 19
До больницы я в итоге не доезжаю. Сначала в красках представляю себе встречу с «Г», которому я, на минуточку, прострелила бедро, потом и с его женой, и в итоге меняю маршрут и направляюсь в Зимний, к Степанову. Пусть лучше светлость поговорит с «Г.» по-мужски! А то ему, раненому, даже по морде не прописать – врачи сбегутся.
Светлость приходится ждать в коридоре – у него совещание. Возвращается он взъерошенным, с таким же взмыленным секретарем, толстеньким сорокалетним Григорием Николаевичем. В руках у обоих по три папки с завязочками, и дверь в кабинет в итоге открываю я – чтобы они ничего не уронили.
– Что? Сходить к «Г.»? – улыбается светлость, складывая все это добро на стол к секретарю. – Конечно, Оленька. Только не прямо сейчас, после работы. Кстати, насколько я знаю, его все же выписали. А что нужно узнать?
Последнюю фразу он уже произносит в кабинете, за закрытой дверью. Степанов доверяет секретарю, но не настолько, чтобы посвящать в наши, можно сказать, личные вопросы.
– Не хвасталась ли Софья родством с Романовыми? А то Кирилл Владимирович и Дмитрий Павлович хотели сосватать вас с какой-то дальней родней. Может, как раз с Чацким.
– Уточню, – обещает светлость. – И у «Г.», и здесь, у девиц в канцелярии. Так, мне сейчас на ковер к моему министру, так что дайте я вас обниму и побегу. Если хотите, можете подождать тут, но это может быть надолго, и я могу вернуться с желанием убивать!
Ждать Степанова я не хочу, и мы решаем встретиться дома. Светлость обнимает меня и быстро целует в висок. Я только и успеваю, что ненадолго прижаться к его зеленому форменному сюртуку, вдохнуть запах знакомого одеколона пополам с сигаретным дымом и констатировать:
– От вас опять пахнет министром здравоохранения!
Светлость смеется. В этот раз он все совещание просидел возле дымящего как паровоз министра здравоохранения и санитарного дела Федора Васильевича Вербицкого. Можно было отсесть, но там открыли окно, и ужасно дует. Выбор у него стандартный: между простудой и головной болью, потому что Степанов не переносит табак.
– Все, Оленька, пора бежать, – светлость снова целует, на этот раз в макушку, и добавляет, – не забудьте рассказать вечером, что там наговорил вам Василий! Мне очень любопытно!
Мы вместе выходим из кабинета. Светлость берет с собой секретаря, но уже без папок, и уходит к министру Дворцового ведомства, а я снова набрасываю шубу, спускаюсь, чуть не забыв забрать у охраны мой любимый пистолет, и направляюсь к Славику – в это время он уже должен быть дома. То есть на съемной квартире.
Брат занят со всех сторон: кроме последнего года в гимназии у него постоянные занятия с репетиторами – нужно осваивать дар. Официально у него, кстати, теперь два дара – фальшивый дар воздуха, «нарисованный» еще Реметовым, и настоящий дар земли. Это потому, что мы до сих пор не решили, как решить ситуацию с фальшивым даром, не создав проблем ни самому Славику, ни тому, кто этот дар нарисовал. Дальнее родство брата с Романовыми пришлось очень кстати – заинтересованные могут порыться в его родословной и обнаружить ту самую Маргариту Ильинскую.
Славик сейчас осваивает дар земли, а дар воздуха мы объявили выгоревшим после событий в Бирске. Это придумал Степанов, обладающий большим опытом в сфере выгорание. «Главное, Вячеслав, не забывайте жаловаться на симптомы», – с улыбкой советовал он. – «А, и еще. Следите, чтобы вам под это дело ничего не подсыпали. Вроде мышьяка».
При виде меня брат отвлекается от учебников, наливает чаю, рассказывает последние новости. Оказывается, вчера он созванивался с Ростовом и целый час общался с сестренками. Добрую треть «эфирного времени» они обсуждали козу! Про преследующий хозяев козы злой рок там никто не знает, и Зорька считается звездой «живого уголка» пансиона – в том числе потому, что она там единственная с документами. Всю остальную живность, рассказывает Славик, они прячут от проверок, а коза числится на балансе пансиона официально, как в моем мире коты в Эрмитаже.
Что еще? У Славика все хорошо. Он потихоньку вливается в местное дворянское сообщество – дружит, например, с Воронцовым. Тот, кстати, передавал мне приветы. А еще про меня вспоминал Боровицкий, с которым брат тоже регулярно созванивается – правда, совсем не в позитивном ключе. Дело в том, что новая невеста Никитушки обладает далеко не сахарным характером. Но каждая его жалоба на судьбу заканчивается патетическим «но это все равно лучше, чем твоя Ольга»!
– Это он еще в полицию не додумался на нее жаловаться! – не выдерживаю я. – Но ты ему не подсказывай.
– Додумался, Олька, додумался, – мелко хихикает брат. – Недавно она попыталась пришибить его сковородкой, и он помчался к Елисею Ивановичу! Тот, говорят, тоже тебя вспоминал, Олька. С нежностью.
Я требую подробностей, и Славик цитирует обиженного Никиту: начальник полиции-де заявил ему, что на Ольгу Черкасскую жалобы были разнообразнее! Побои, фонтан, поджог! А тут? Елисей Иванович сказал, что разочарован, и Боровицкий затаил на него зло!
Глава 20
Пообщавшись со Славиком, я забегаю в институт – нужно кое-что уточнить по документам. Времени уже много, и я возвращаюсь домой. Чуть позже приходит Степанов с новостями насчет «Г.»: ближнего родства с Романовыми тот не припомнил, но Софья как-то хвасталась, что ее бабушка происходила из шведской королевской семьи. Так что или господа великие князья имели в виду другую девицу, либо Василий не так их понял, либо такая родня всех устраивает. В любом случае, это нужно уточнять непосредственно у Кирилла и Дмитрия, а не через третьи руки. Беседа с этими господами запланирована через несколько дней.
В целом беседа вышла доброжелательной. «Г». был вполне расположен к светлости, потому что тот все-таки вызывал ему врача и оказывал первую помощь – и, очевидно, считал, что сотрудничество со Степановым поможет смягчить грозящее наказание. Так что про Софью он рассказывал долго, подробно, но не слишком разнообразно: она, якобы, в принципе относилась к мужчинам с известной долей пренебрежения, считая, что им нужно только одно. Исключение составлял сам «Г»., который по-своему любил ее и жалел. Но вот незадача, ему-то хотелось тихого семейного счастья, а Софья это