Мы с Василием смотрим друг на друга. Одновременно кивнув, расходимся: он к дому, я к сараю.
Иду по протоптанной дорожке, стараясь не наступать в снег. Хлипкий издали сарай при ближайшем рассмотрении оказывается добротным, надежным. Мрачно смотрю на крепкий засов на тяжелой двери, и, на всякий случай оглядевшись, отодвигаю. Широко распахиваю дверь, заглядываю: пусто. Вся обстановка – голый земляной пол, ведро с крышкой в дальнем углу и что-то черное на полу, кажется…
Быстро подхожу. Так и есть – пиджак Степанова, мятый и в бурых пятнах.
Времени рефлексировать нет. Я спешно осматриваю карманы, но ничего не обнаруживаю. Вокруг тоже ничего нет, никаких следов – царапины на бревнах не в счет.
И да, в сарае теплее, чем на улице, но ненамного. Отопления тут, конечно же, нет. Дар льда у светлости не дает ему замерзнуть насмерть – но для здоровья это, мягко говоря, не полезно. Проверено во время истории с Распутиным.
Сказала бы я что-нибудь насчет великих князей, вот так бросающих людей на морозе, но ругаться в пустом сарае непродуктивно.
Выхожу на улицу, задвигаю засов, иду к дому. Василий уже в сенях – прижимает палец к губам и жестом предлагает послушать. Дверь рассохлась, и я могу разобрать кашель, хрипы и голоса:
– Господин, вы бы не упрямились, – голос звучит гнусаво, так и тянет дать его обладателю в морду. – У меня еще полно пиявок. Велено ставить, пока вы не расскажете.
Ответ не слышу, только неразборчивый шепот. Но обладателя гнусавого голоса это не удовлетворяет:
– Еще раз: где документы? Придется взять еще пиявок.
Я сбрасываю секундное оцепенение, снимаю с плеча АК. Василий останавливает меня шепотом, что нам не нужны случайные жертвы, так что автомат лучше убрать. И вообще, я дама.
– Хорошо. Открываете дверь и стреляете в потолок, а я кричу на них и зачитываю воображаемые права. Но если они вооружены, сразу стреляете на поражение.
Вася как будто растерян от такого энтузиазма. И все же он соглашается.
Рывок.
Мир замирает.
Василий дергает дверь, вылетает из сеней, вламывается в комнату. Грохот выстрела, крики – и я высовываюсь, убеждаясь, что там нет никого с оружием. Пока видно Васю с дымящимся пистолетом и орущее тело на полу. Незнакомое, лохматое и бородатое. Егерь? Он, кажется, ранен. Видимо, Вася все же выстрелил на поражение, вот сразу после реплики про случайных жертв.
Плевать! Шагаю через порог, обшариваю взглядом скромную обстановку: маленькая комната, стол, несколько стульев, комод, диван, арка в кухню и лестница наверх. Василий с егерем возле стола, там еще валяется разбитая банка с пиявками, а на диване, кажется, светлость. Вытянувшийся, неподвижный.
– Где Николай Михайлович?! – скрипит зубами Василий, встряхивая почти бесчувственного егеря. – Отвечай!..
Я даже не отвлекаюсь на Васины вопли. Меня больше интересует диван.
Почему так сложно идти?!
Почему я каких-то три метра иду с минуту? И что за пелена перед глазами мешает смотреть?!
Я делаю вдох, словно ныряю на глубину, шагаю.
Да, на диване действительно лежит Степанов, и он неподвижен. Руки связаны и заведены за голову, рубашка расстегнута, штаны закатаны до колен.
Живой! Впервые за эти дни меня отпускает. Успели!
Я подхожу уже без страха, рассматриваю светлость. Закрытые глаза, запекшиеся губы, румянец, как при высокой температуре, дыхание с хрипами – все-таки простудился. И это еще не все: с каждым шагом я замечаю все больше. Синяки, ссадины, кровоподтеки, следы свежих ожогов, на левой ноге два содранных ногтя.
И пиявки. Обычные, медицинские, с два десятка: шея, грудь, живот, ноги. Можно подумать, что это – лечение, а не пытка. Если не знать. Если не помнить, с каким ужасом светлость отказывался от пиявок, когда их предлагали в пансионате.
– Михаил Александрович, вы…
Степанов вздрагивает, распахивает мутные глаза:
– Оленька? – он дергается, пытаясь дотянутся связанными руками. – Вы мне не снитесь?..
Перед глазами снова туман, и мир почему-то суживается до одного-единственного человека.
Я знаю, что если говорить коротко и отрывисто, то голос не будет дрожать:
– Не снюсь. Это я. За вами.
На губах Степанова вспыхивает улыбка.
– Убейте их, – просит светлость хриплым, сорванным голосом, – пожалуйста, убейте их всех.
Я тянусь к веревкам, чтобы развязать ему руки, и уточняю:
– Кого? Огласите весь список, а то неудобно получится.
Глава 40
Никого убивать не надо – Степанов имел в виду пиявок. Мне даже немного жаль, что не кого-нибудь из великих князей с их егерями.
Вообще, светлость не в порядке, и это видно. Кожа горячая, температура, наверно, под сорок – жаль, градусника нет. Но тут и по общему виду понятно, что несколько дней в неотапливаемом сарае на пользу не пошли.
Пока я пытаюсь распутать узлы на запястьях, Степанов все шепчет, как рад меня видеть, и что уже не надеялся. Когда я спрашиваю, как с ним тут обращались, рассказывает про пиявок: как было ужасно, когда они кусались! Отвратительные твари, раздувшиеся от крови! Ну теперь-то я уберу их, правда? Ему же больше не будет так страшно и больно?
– Конечно, – тихо говорю я. – Конечно. Все позади. Вам, наверно, хочется пить?
– Потом, Оленька, не тратьте время. Снимите всю эту мерзость.
Да, пиявки! Вообще-то, они полезные. Там, в слюне, гирудин и еще невесть что. Да и кусают они не так больно – сразу впрыскивают анестетик. Только светлости будет тяжело это объяснить. Особенно, когда в него впились с десяток этих созданий, и еще сколько-то уже насытились, отвалились и ползают по дивану.
Я мысленно намечаю план: все, что ползает, собрать в емкость и выкинуть. А то, что еще не отвалилось, снять со Степанова и тоже выкинуть.
Пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как этих пиявок отдирают. Кажется, их надо посыпать солью или полить спиртом. Или просто аккуратно поддеть чем-нибудь, чтобы она отцепилась, но не отрывать «с мясом». А потом обязательно дезинфицировать и перевязать ранки.
Тут должен быть перевязочный материал. Его точно передавали егерям. Если Вася еще не все потратил на раненого, конечно.
Где они, кстати? Пока я развязывала Степанова, и Вася, и егерь куда-то делись.
– Василий, где вы?!
– В мансарде!.. – звучит ответ. – Отцу плохо! Сердце!..
Еще чего не хватало! Надо бы пойти и узнать, насколько все плохо, но у меня тут Степанов, увешанный пиявками как новогодняя елка. Я не могу