Искажение дара? Возможно, дело действительно в этом. А если нет? Если тут снова чей-то злой умысел? Может, Степанову хуже из-за того, что ночью кто-то открывает окно?
Я предупреждаю об этом сиделку, но она клянется, что ничего подобного не происходит. Говорю Степанову, что буду сидеть с ним ночью сама, но он снова отказывается – не хочет взваливать на меня тяжелое и утомительное занятие, когда есть человек, получающий за это зарплату. И мне ужасно хочется поссориться с ним из-за этого его желания не обременять близких, но это же не приведет ни к чему хорошему, верно?
Поэтому я тихо устраиваюсь в засаде под окнами больницы. У него они на втором этаже, так что прекрасно видно, открывают их или нет. Стою с отбоя до подъема с чаем и бутербродами, как рьяный, но не вполне адекватный часовой – безуспешно, конечно же. В палате горит ночная лампа, сиделка изредка встает и ходит туда-сюда, и больше не происходит совсем ничего.
А наутро светлости снова становится хуже.
Глава 47
Вот и с чего это Степанову плохо? Причем ночью. Я и раньше замечала, что особенно паршиво ему по утрам, и врачи не могут понять, в чем дело. Анализы, рассказывает мне лечащий врач, абсолютно типичные для состояния пациента – ничего подозрительного, то есть, его не травят. Специалист по искажению дара тоже ничего не находит.
– Сегодня ночью я буду сидеть у вас, и не спорьте, – предупреждаю я Степанова. – А если вы решите меня выставить, то опять будут стоять всю ночь у вас под окном, как вчера.
– Оленька!.. – светлость не находит слов и только качает головой.
В прозрачных глазах – тепло пополам с тревогой. А я почему-то вспоминаю Есению, Николая Михайловича и Василия. Все их фотографии, рассказы про то, как от маленького Степанова ждали, что он будет тихим, спокойным и удобным. Они были готовы терпеть его только на таких условиях, а как начались проблемы – поспешили избавиться. Может, у него до сих пор это иногда выплывает? Страх, что если он будет доставлять мне слишком много хлопот, я предпочту найти кого-то попроще?
Но озвучивать это незачем. Достаточно просто взять светлость за руку и слушать, как он, то и дело срываясь на кашель, объясняет, что совсем не обязательно было стоять всю ночь на морозе! Только если это был план, чтобы проникнуть в больницу изнутри.
– Если вы будете тут, я, наверно, попробую лечь спать без снотворного, – решает он наконец.
– Лучше не надо. Пусть все будет, как обычно. Не хочу вызывать лишние подозрения у тех, кто попытается вас убить.
Степанов улыбается – он, на самом деле, не слишком верит в криминал. Но не спорит, видимо, вспоминая историю с мышьяком.
Днем я ухожу в институт, вечером возвращаюсь в больницу. Сиделку отпускаю домой – никаких возражений, но менее подозрительной она от этого не становится. Потом смотрю, как светлость засыпает под действием лекарства, и тоже позволяю себе задремать.
Просыпаюсь чуть ли не каждые полчаса от ощущения, что вот-вот что-то произойдет – но ничего! Все тихо и спокойно. Больница спит, никто не лезет к нам через вентиляцию, никто не пытается убить светлость, подсыпав ему какую-нибудь отраву или устроив несанкционированное проветривание.
Я уже думаю, что ошиблась, и что пора идти на поклон к императору и выпрашивать еще недоработанный пенициллин, но утром Степанову впервые за несколько дней не становится хуже. Что наводит на нехорошие мысли!
– Все-таки это криминал, Михаил Александрович. Завтра еще наблюдаем, послезавтра устраиваем засаду. Или лучше засаду завтра? И еще, я бы вышвырнула эту вашу сиделку, но, боюсь, тогда они придумают другой план.
В общем, со всеми этими развлечениями мне снова не до учебы. Сначала – планирование. Потом – подготовка (принести оружие и уговорить главврача перевести Степанова в палату на первом этаже) и сама засада. На улице, разумеется. Там, где удобнее смотреть, чем занимается сиделка.
Если, конечно, это она.
В назначенное время прощаюсь со Степановым, еще раз проверяю, открывается ли окно, и ухожу на свой пост.
Стою, жду.
Время идет.
От недосыпа преследует легкое ощущение нереальности.
Кажется – может, я ошибаюсь? Может, следовало подождать еще день – убедиться, что его пытаются убить ночью? Или, наоборот, не возиться с засадой, а взять сиделку за шкирку и хорошенько ее потрясти?
А может, дело и вовсе не в ней, а в ком-то другом? Лечащий врач может давать не те лекарства, главврач – покрывать убийцу, ну и далее, далее.
Ладно.
Пошла бы я с этим в полицию, но улик нет, нормальных версий нет, а «подозрение на уровне ощущений» – это уровень Боровицкого и его доносов. А если нанять для него охрану, есть риск, что получится, как с Герасимом и…
Тень мелькает в окне, и я забываю про все, наблюдая за действиями сиделки. Как она подходит к Степанову, откидывает одеяло, наклоняется, чтобы что-то сделать. Выпрямляется, а потом я вижу белый дым.
Пора!
Запрыгиваю на подоконник, открываю окно снаружи, спрыгиваю в комнату – встречаюсь взглядом с изумленной сиделкой… и замираю, не понимая, что происходит.
Светлость спит под действием лекарства – мы решили не менять привычный порядок вещей, чтобы не спугнуть преступника. Одеяло сдвинуто к ногам, больничная пижама расстегнута, а на груди, на пустой резиновой грелке, дымится кусочек чего-то белого. Сухое горючее… нет, сухой лед!
Я ведь даже читала про такое. Когда-то давно, еще в юности. Мама носила домой библиотечные детективы, и что-то подобное было, кажется, у Рекса Стаута. На грудь больному помещали сухой лед, провоцируя переохлаждение, а пустую грелку использовали, чтобы на коже не осталось следов. В книге, кажется, хватило всего одной ночи.
Степанову потребовалось больше – он все-таки маг льда, и дар защищает от воздействия холода. Но не настолько, чтобы подобное проходило бесследно!
Вне всяких сомнений, это попытка убийства.
Вот только в глазах сиделки такое чистое, незамутненное изумление, что я и слов-то найти не могу! Причем не только цензурных!
– Ольга Николаевна, что… что-то не так? – осторожно спрашивает женщина, глядя, как я поднимаю грелку и уношу на подоконник вместе с дымящимся льдом. – Что-то случилось? Мне позвать врача?..
– Сначала объясните, что