Когда медсестра уходит, я прощаюсь со Степановым и иду в гостиницу. Сейчас, конечно, вышло забавно, но сомневаюсь, что подобное пройдет с врачом и полицией. Им-то точно известно, кому можно находиться в палате!
– Постарайтесь прийти к пяти, Ольга Николаевна, – с улыбкой говорит светлость. – И не забудьте про документы.
– Надеюсь, что на этот раз меня пустят через дверь!
– Не волнуйтесь на этот счет. Им будет не до этого. Уверяю вас.
Прощаюсь со Степановым, спускаюсь на первый этаж, снимаю халат, оставляю его на вешалке и выхожу. Никто на меня даже не смотрит, все слишком сонные и занятые – какая радость! Доберусь до гостиницы и попробую отоспаться.
Проходя мимо Троицкой площади, заглядываю в круглосуточно работающий Главпочтамт и отправляю телеграмму брату. Пишу, что есть срочные новости и надо бы договориться насчет телефонного звонка. В сгоревшей усадьбе князей Черкасских в Горячем Ключе был проводной телефон, а в нашем съемном жилье в Петербурге его нет, так что приходится предварительно списываться. А потом я падаю в постель и засыпаю.
Славик непривычно пунктуален. Он звонит в гостиницу ровно в три часа дня и докладывает, что они с Марфушей приедут в Бирск только на следующей неделе – до Уфы нет билетов. Я предупреждаю его насчет того, что меня может искать Воронцов с приятелем и какой-то подозрительный рыжий студент, и собираюсь уже рассказать про светлость, как Славик перебивает:
– Олька, а я его видел! Рыжий такой, в тужурке, странный акцент. Он все крутился у дома, потом поймал нас с Марфушей и спросил про тебя. Так она все ему и сдала, я и рта не успел открыть! В Бирск, говорит, уехала, в Уфимскую губернию!
Мне очень хочется выдать по этому поводу что-нибудь непарламентское, но кормилицу жалко. Она до сих пор не отошла от событий нашей «семейной саги» в Горячем Ключе, а тут еще и Петербург! В Бирске, кстати, не такой высокий ритм жизни, так что, может, ей тут будет и лучше.
– Я только спросил, а кто он такой и что тебе передать, так он сразу в кусты, – слышу, как Славик фыркает в трубку и важно добавляет, – метафорические. Ладно, что у тебя-то? Устроилась? Как так Михаил Александрович?
– В порядке, только никому не рассказывай, – я невольно понижаю голос. – Живой, в больнице, скоро поправится. Представь себе, светлость хочет помолвку, и я согласилась. Только Марфуше не говори, она же считает, что он – Синяя Борода.
– Правда?! Олька, ну ты даешь! И за кого! За Степанова! А он вступит в наш род?
Славик восторженно засыпает меня вопросами, и я решаю сказать, что нет, о вступлении в род Черкасских речь не идет. Да и вообще, помолвка нужна нам только для того, чтобы пресечь все грязные слухи без лишних убийств. Но об этом никто не должен знать, даже Марфа! Мало ли, что она еще кому сболтнет по рассеянности. Пусть лучше думает, что всерьез собираюсь замуж!
– Так Марфуша будет бояться, что тебя убьют, как его предыдущих жен, – резонно возражает брат. – Давай осторожно намекнем, что ты еще ничего не решила и думаешь. Скажем, что ты не знала, как ему отказать.
– С какой-то стороны это правда. Ты бы слышал его аргументы!
Я привожу любимый, про Боровицкого, и Славик хихикает:
– Когда я расскажу про твою помолвку Никите, он будет гулять три дня! Олька, ты не поверишь, его отец до сих пор вздыхает, что упустил такую партию, как ты! Ха! Ну, сейчас перестанет!
Предупреждаю брата, что о таких нюансах нашей помолвки как «никто не вступает ни в чей род, а через год мы мирно расходимся», никто знать не должен. Надеюсь, я не пожалею – за последние месяцы Славик все-таки изменился в лучшую сторону. И все же он мой брат, и мне удобнее сказать ему сразу, чем скрываться от самого близкого человека после, собственно, светлости и Марфуши.
– Имей в виду, все остальные должны считать, что у нас со Степановым все серьезно, – напоминаю я. – Можешь начать с Воронцова, если он явится.
После разговора со Славиком я отправляюсь в больницу и – о чудо! – меня действительно пускают. И даже провожают куда надо!
Светлость сидит в постели, опираясь спиной на подушку. Абсолютно домашняя поза, никого намека на торжественность или солидность. Больничная синяя пижама. Еще не заживший след от петли на шее. И улыбка, теплая и ободряющая.
Она должна успокаивать, но я почему-то начинаю волноваться. Впрочем, девушки, наверно, всегда нервничают в таких случаях, и плевать, что хоть трижды фиктивно.
Нотариус уже в палате, все документы заполнены, осталось только вписать мои данные и поставить подписи. Но светлость все равно просит все внимательно прочитать. Не подписывать просто так, как вышло с Боровицкими, а изучить все условия, хотя их и немного.
– Никаких компенсаций, Ольга Николаевна. Расторжение по желанию любой из сторон, независимо от воли другой, – светлость смотрит очень серьезно. – Единственное, я осмелился выкинуть пункт, что, если мы не поженимся за год, помолвка будет считаться расторгнутой. Оставил, что действие соглашения просто продлевается. Кто знает, что будет через год? Добраться до нотариуса и написать расторжение недолго.
Да, конечно, если он не в Бирске. А я, собственно, не в Петербурге. А впрочем, какая разница? Ловлю взгляд Степанова – его глаза чуть теплеют. Светлость тянется коснуться моей руки, и это успокаивает лучше голоса и лучше улыбки.
– Все в порядке, Ольга Николаевна. Не волнуйтесь.
Я еще раз читаю соглашение, ставлю подпись, сажусь на постель рядом со светлостью и, уже успокоившись, тихо спрашиваю, сколько времени его еще планируют тут держать. Ну, надо же с чего-то начать беседу с человеком, с которым я только что обручилась. Не масонов же обсуждать! Хотя я бы и их обсудила, но присутствие нотариуса немного мешает.
– Обещали неделю, но постараюсь отбиться раньше, – понимающе улыбается светлость. – И палату мне поменяют. А еще…
Дослушать, что «еще», я не успеваю: в палате вдруг становится людно. Полиция и главврач! Но зачем?
Глава 10
– Михаил Александрович, вы уверены, что хотите дать этому ход? – сумрачно вопрошает маленький, смуглый, круглолицый полицейский, а главврач