Три дня в больнице, полтора из которых сплю, а оставшиеся – отвечаю на вопросы компетентных органов. Пытаюсь узнать про Степанова и выясняю, что он в целом в порядке, только застрял в больнице недели на две. Могло быть и дольше, но обошлось без серьезных травм. Там, на холодном побережье залива, мне показалось, что у него сломаны два ребра, но я, к счастью, ошиблась.
Больница у светлости, как назло, на другом конце Петербурга, так что возможность посмотреть, что именно он имеет в виду, когда пишет «в порядке», я получаю только после выписки.
Но с этим меня ждет фиаско! Потому что к светлости меня по-прежнему не пускают! Невеста, и что? Плевать, «не положено»! Да, мне передают записку, но вопросов после нее остается больше, чем ответов.
Серьезный госпиталь, ругаться бессмысленно, и остается лишь…
– Ольга Николаевна!.. – светлость распахивает окно, хватает меня за руки, помогает забраться. – Да что ж вы опять через окно-то!..
И тут же обнимает меня, так, что я не успеваю ни слезть с подоконника, ни отцепить страховочную веревку, ни объяснить, что коридорный, или как там называется эта должность, со второго этажа отказался принципиальным и отказался меня пускать, зато с третьего – нет. Меня встретили, дали оставить уличную одежду, помогли со страховкой, а потом я просто спустилась на этаж вниз. О том, сколько это стоило, и в каких выражениях я планирую объясняться с главврачом, если меня поймают, история умалчивает.
– То, что я ваша невеста, не всегда помогает, – улыбаюсь я, прижимаясь к больничной пижаме светлости. – Кстати, ночью тут охрана под окнами, не пробраться. Вот и пришлось ждать утра.
Тихий петербургский рассвет освещает лицо Степанова. Улыбка едва оттеняет болезненную усталость, и я на секунду жалею, что решилась его побеспокоить. Вот только написанной неровным почерком записки, может, и было достаточно, чтобы убедиться в том, что его жизнь вне опасности, но попрощаться перед возвращением в Бирск мне хотелось лично.
– Бирск? Что-то случилось?
Светлость отпускает меня, садится на постель, смотрит с едва уловимой тревогой. Я знаю, что его ссылка закончилась – император принял решение о помиловании. Так что он как раз может никуда не возвращаться, и просто попросить главного архитектора, Фаниса Ильдаровича или кого-нибудь из институтских друзей переслать вещи. Либо оставить все как есть и съездить, самому после выписки. Да. Он может. А я…
– Просто у меня там учеба, Славик и Марфа, – объясняю я, глядя в прозрачные глаза Степанова. – Я все-таки решила поговорить с ней лично и обозначить, как она была неправа. И документы нужно забрать. А вы вчера написали, что хотите… что любите…
Да что ж это такое! Почему это так тяжело выговорить?! Я чувствую себя в мыльной опере – а светлость смеется:
– Боже мой! Оленька! Да если бы я подумал, что вы из-за этого станете лазать по окнам и платить коридорным, то подождал бы до выписки!
Светлость встает и протягивает руки, и я прижимаюсь к нему, снова оказываясь в теплых объятиях. Прохладные, на контрасте, пальцы зарываются мне в волосы, гладят, перебирают пряди.
– Ольга Николаевна, я люблю вас и хочу, чтобы вы навсегда остались со мной, – говорит он, чуть отстранившись, и наконец-то целует.
Я прикрываю глаза, тянусь за его губами и отвечаю. Мир растворяется, смывая напряжение и усталость, оставляя лишь ласковое тепло.
– Я тоже люблю вас, – кажется, это звучит с запозданием, потому что оторваться от светлости, перестать целовать его нельзя, невозможно.
Какой там Бирск!
– В общем, я… я решила, что еще неизвестно, когда вас выпишут, – признаюсь я, когда Степанов все же возвращается в постель и садится, поджав босые ноги и опираясь спиной на подушки. – И если я просто напишу вам, а потом возьму и уеду, вы можете решить, что я вас отшила.
– Что вы, я никогда бы так не подумал, – улыбается Степанов. – Может, следовало сказать еще в Бирске, но я не хотел драматизировать. Там и без того была напряженная обстановка.
Я вспоминаю его поцелуй, первый и он же прощальный, и соглашаюсь:
– Да. Но меня не оставляет ощущение, что я что-то забыла.
– Правда? С вашего позволения, я напомню.
Прохладные губы светлости, его руки на моих плечах – но без лишнего, это все после свадьбы – а потом он как-то спокойно и буднично сообщает, что может вступить в мой род. Фамилию он однажды уже поменял, и сделать это второй раз его нисколько не затруднит.
– А что насчет Марфы, так, может, все-таки подождете? Мне кажется, вам стоит чуть-чуть остыть. А с делами вполне справится Вячеслав. Вы же не планируете там его оставлять?
Мы обсуждаем Славика, Марфу, дела, вступление в род. Жилье: светлость предлагает остановиться в его квартире на Невском. Его работу, мою учебу и множество других повседневных вещей. Спокойно и доверительно, как обычно. Признание ничего не меняет: он был и остается самым дорогим человеком в моей новой жизни.
И я могу только порадоваться, что мне не пришлось чем-то жертвовать, чтоб это понять.
За беседой мы пропускаем голоса в коридоре – и вот, пожалуйста, высочайший визит. Объявленный, кстати, заранее, но светлость совсем про него забыл. Напрочь, говорит, вылетело, когда увидел, что я опять залезла через окно.
Я спешно прощаюсь, но император смотрит на меня так же, как на террасе Константиновского дворца, и спокойно спрашивает, до чего мы в итоге договорились. Выслушивает объяснения светлости, бросает взгляд на часы и говорит:
– Михаил, я уже объявил, что ваша ссылка закончилась досрочно, и после лечения вы возвращаетесь на должность. Но есть нюансы.
Начало предполагает длинную речь, и я остаюсь послушать.
Итак, нюанс первый – историю с Юсуповым, Райнером и Распутиным нельзя афишировать. Понятное дело, что куча народу уже все знают, но это дело не для широкой общественности. Нельзя допустить, чтобы все это полоскали в газетах.
Нюанс второй – если не афишировать, получается, что Степанов самовольно вернулся из ссылки, что было строго запрещено. Да, объявят, что он выполнял задание государственной важности. Но для дворянского сообщества нужно как-то выразить императорское неодобрение именно тому факту, что он ослушался. Желательно так, чтобы не отбить у других желание рисковать жизнью. Например, женить его в пятый раз и заставить вступить в род Черкасских. Не озвучивая, что это и так решено.