– Она… я… нет, она на меня напала, и я ее ударил! – надо же, Боровицкий произносит это на полном серьезе.
Тут даже полицейский слегка впечатляется. По лицу вижу, он уже хотел уходить. А тут такие внезапные откровения!
– Мы просто целовались, это ненаказуемо! – влезаю я.
– Нет, стойте, давайте разберемся! Драка была, и Ольга…
Ну, что, что Ольга, жених? «Ольга получила пощечину?». Я до сих пор ее чувствую, ну и что с того? Думаешь, буду рыдать?
Но Боровицкий настаивает, и полицейский, вздыхая, пытается во всем этом разобраться.
Появляются какие-то свидетели, но толку от них ноль. Куча народу видели огненные шары, и еще – как я вешалась на Никитушку с поцелуями. Ну и как орала про неземную любовь как последняя истеричка. Но, собственно, драку никто не видел, ее ведь и не было.
Посреди разборок открывается дверь Геральдической палаты и появляются какой-то местный не то чиновник, не то охранник в старом, засаленном сюртуке. Который, очевидно, отвечает за то, чтобы закрывать двери на обед и держаться подальше от драк и прочих неприятных происшествий возле вверенной им территории. И говорит, что да, были беспорядки. А именно, факт порчи городского имущества огнем. В смысле, дверь палаты. Не сожгло, но зацепило, вот следы остались.
А еще, подсказывают свидетели, был разврат, а молодежь совсем оборзела, обжимаются, где не лень.
– Ну, у меня дар воды, и я не могу ничего поджечь, – нежно говорю я. – А молодой человек кидал, да.
Подтверждения этому факту поступают со всех сторон, и в итоге Боровицкого куда-то уводят. Ну а что, сам виноват, зарвался и оборзел. Сначала вызвал полицию «на драку», вот пусть и расхлебывает последствия. Тут нет Елисея Ивановича, который рвет заявления и отпускает всех с миром после легкого, почти отеческого втыка. И жечь казенную дверь Никиту никто не заставлял.
– Слушайте, вы если сейчас полезете, то все пойдете по группе лиц, – говорю я его осиротевшим друзьям. – А там все серьезнее, и ему хуже сделаете, и себе. Так что не лезьте в наши семейные разборки, мне не нужен жених с судимостью.
Отворачиваюсь раньше, чем со мной начинают спорить. Соратники Боровицкого слишком растеряны – особенно тот, который привел полицию.
Обед к тому времени успевает закончиться. Двери Геральдической палаты торжественно открываются для посетителей, но я не рвусь вперед, а становлюсь в конец очереди. Пусть все уляжется.
Еще сорок минут ожидания в очереди – заодно убеждаюсь, что недавнее происшествие никого не смутило – и вот, наконец, присяга. В том же кабинете, но уже в условно-торжественно обстановке: флаг, документы, перстень-печатка на подушечке, клятва служить на благо Российской Империи.
В конце мне коротко зачитывают права и обязанности главы и спрашивают, все ли понятно.
– Да… а подождите, вы сказали, я имею право знакомиться с документами рода? Со всем делом?
Мне отвечают, что нужно написать заявление, и рассматривается оно до трех дней. Я не сдаюсь и начинаю скулить, что вот, приехала из Горячего Ключа, и мне очень надо, чтобы сегодня. И что я не буду делать выписки, просто посмотрю глазами, чисто для себя! Даже если там что-то не прошито или не заполнено, мне плевать.
Нытье срабатывает, я пишу заявление, получаю резолюцию «срочно в работу» и иду в канцелярию. Там просят прийти через час-полтора, а лучше завтра. Не лучше?
Нет, конечно. Мне ведь еще обратно возвращаться, и желательно сегодня – я хочу увидеться со Степановым. Надо же обсудить его подозрительную охрану! Но если мне не успеют подготовить документы, придется ночевать тут, в гостинице.
Оставляю заявление в канцелярии и бегу на почту. Нужно отправить две телеграммы, и обе срочные, «молнии». Одна – домой, про то, что я наконец-то стала главой рода, но вынуждена немного задержаться, потому что собираюсь знакомиться с документами рода. Вернусь либо поздно, либо завтра, так что пусть не теряют.
Вторая телеграмма адресована главе рода Боровицких от главы рода Черкасских. Ну, уже полчаса как главы.
Подробно пишу в телеграмме про то, что их сыночек Никитушка творил у здания Геральдической палаты. Рассказываю, что он загремел в полицию и дает сейчас показания по поводу злодейского поджога двери. А что насчет пощечины, то побои с себя я еще не снимала, но, возможно, сниму.
Но я не очень хочу судиться с Боровицкими, доказывая порочащее поведение жениха, так что не лучше ли решить дело миром и расторгнуть помолвку без каких-то компенсаций и по соглашению сторон.
Глава 47
Ждать ответа Боровицкого-старшего некогда, да и незачем. Помню я услужливость нашего Главпочтамта – они найдут адресатов и обрадуют их моей телеграммой, и не важно, хотят те этого или нет. Но времени еще много, поэтому я заезжаю в две лаборатории и забираю оригиналы с анализами светлости. Надо постараться все-таки поймать его и отдать.
Потом возвращаюсь к Геральдической палате. Осматриваюсь, стараясь не упустить Боровицкого, как я это сделала перед обедом. Забыла про него из-за всей этой беготни – и вот результат. Нет, получилось вроде неплохо. По крайней мере, у меня появился повод написать его отцу. Но ведь сам факт! Надо быть осторожнее.
К счастью, жених надежно застрял в полиции и не бродит у дверей Геральдической палаты в надежде на отмщение. Спокойно захожу, иду в канцелярию и спрашиваю, как там мое дело. Сотрудница в темно-зеленом мундире отводит меня в крошечный кабинет, видимо, специально предназначенный для ознакомления с делами рода. Дело рода Черкасских уже ждет меня на столе, все два или три десятка томов. Рядом лежат писчие принадлежности и бумага для записей: мне разрешено делать выписки.
Так, теперь надо найти, где тут ноги, а где голова. Беру первый попавшийся том, открываю: князь Алексей Михайлович Черкасский (1680-1742 годы жизни), губернатор, канцлер Российской Империи с 1740 года. Листаю: дочь канцлера, Варвара, вышла замуж за князя Антиоха Дмитриевича Кантемира, он вступил в ее род и стал Кантемиром-Черкасским…
Так, понятно, это откуда-то из середины. Откладываю том. Интересно, но нерационально, потому что время у меня ограничено продолжительностью рабочего дня Геральдической палаты. Значит, есть смысл сперва взглянуть на первый и последний том, и только потом смотреть середину.
Нахожу первый том. С трудом разбираю буквы – язык отличается. Сейчас он более-менее приближен к тому, что в двадцать первом веке, но начало книги-то у нас в пятнадцатом веке! Спасибо,