Я поднимаю брови. — Неожиданно глубоко.
Он приподнимает наполовину пустой бокал.
— Я умнее, когда подвыпивший.
Я осушаю свой. — А я, наоборот, становлюсь только глупее.
Он смеётся, мой желудок урчит, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, но быстро моргаю, прогоняя их.
Вокруг гудят голоса — люди разговаривают, пьют, смывают заботы прошедшей недели. Я позволяю звукам заполнить уши, не пытаясь их различить, лишь превращая всё это в ровный шум, от которого внутри становится менее пусто. Мой взгляд скользит от лица к лицу, не задерживаясь ни на одном дольше секунды. Глядя на этих людей, я думаю, по кому они скучают и скучают ли по ним в ответ. Думаю, о чём они жалеют — и заслуживаем ли мы все прощения в итоге.
Очень надеюсь, что да. Все мы.
— Леона, — произносит Подриг, вырывая меня из раздумий. — Я задам тебе вопрос, и не хочу, чтобы ты сразу отмахнулась. Просто выслушай, хорошо?
Я киваю. В руке уже новый напиток. Не помню, когда он появился, но благодарна, что он есть.
Подриг внимательно смотрит на моё лицо, будто ищет ответ.
— Ты всё ещё любишь Каллума? Любила ли вообще?
В его голосе нет ни осуждения, ни вызова. Он не пытается оценить мою реакцию. И я понимаю — что бы я ни ответила, он не подумает обо мне хуже.
И именно поэтому я решаю сказать ему правду.
Глаза наполняются слезами, и в этот раз моргать бесполезно. Они падают вместе со словами, что срываются с губ: — Я никогда не переставала.
Он лишь кивает — будто и ожидал этого, и протягивает мне бумажную салфетку. Я вытираю глаза, смущаясь, что плачу на людях, и машу Дермоту в конце стойки:
— Можно нам по шоту, пожалуйста?
Глава восемнадцатая
Каллум
Я еду, кажется, целую вечность, хотя в Кахерсивине просто не хватает дорог, чтобы это было правдой.
Какое-то время я позволял всей мерзости, копившейся внутри, выплеснуться наружу. Всему спектру — от ядовитой ревности до всепоглощающей ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль. И когда мне кажется, что я уже пережил всё, приходит горе — как затянувшийся эпилог, дописывающий финал.
Очки запотевают. Я говорю себе, что это из-за горячего воздуха из вентиляции, но потом по щеке катится предательская слеза. Моргаю, пытаясь согнать влагу — не хочу вылететь с этой узкой дороги, петляющей между бескрайних полей. Солнце уже зашло, и вслед за ним приходит сумеречный час, окрашивая мир в безумный пурпурный оттенок. Всё вокруг кажется неправильным — небо тает и растекается в темноту, слишком красиво, чтобы я мог это вынести. Эта красота царапает, как наждачная бумага. Или я просто проецирую на неё собственное раздражение.
Бинго, язвит внутренний голос. Я останавливаюсь.
Разочарование — в себе, во всей этой ситуации — накатывает, как лавина. Хоронит меня под снегом и обломками, пока я не могу дышать.
Бесконечно долго я просто сижу в машине, глядя вперёд. Не видя ничего, только ощущая боль. Сегодня утром я был уверен, что хочу лишь ответов — чтобы наконец избавиться от неё. А теперь одно только предположение, что у неё может быть кто-то другой, превратило меня в первобытного идиота. Я могу сколько угодно говорить ей, чтобы возвращалась в Америку, но тошнотворная боль в груди ясно даёт понять: я хочу, чтобы она осталась.
Я врал себе так долго. Я никогда не буду свободен от неё. И, чёрт возьми, не хочу.
Телефон разрывает тишину ночи. Я хватаю его, надеясь, что это Лео. Пусть даже она звонит, чтобы послать меня к чёрту за то, что я ревнивый придурок, я приму это с радостью. Лучше уж услышать её голос, чем не слышать вовсе.
Всё внутри сжимается, когда я вижу, что звонит Подриг.
— Алло?
— Во-первых, — бормочет он, явно пьяный, — ты вообще в курсе, что ты идиот? Прямо король всех идиотов?
Я снимаю очки, провожу рукой по лицу. — Рад, что новости о моих успехах быстро распространяются.
Он икнул.
— Просто хотел убедиться, что ты знаешь.
— А во-вторых будет, или ты позвонил, чтобы добить меня?
— Ну, это тоже, да. — На фоне гул голосов. Я слышу, как Дермот спрашивает, хотят ли они ещё по одной.
Они?
— Подж, с кем ты пьёшь?
— Во-вторых, — орёт он, полностью игнорируя вопрос, — нам нужно, чтобы ты нас забрал. Мы очень, очень пьяные.
— Мы? — спрашиваю я, хотя уже всё понимаю.
— Со мной твоя леди, парень! — он разражается хохотом, и я отодвигаю телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Ха! Леди-парень!
Я включаю передачу и трогаюсь, не дожидаясь подтверждений. Сердце подскакивает к горлу. Даже если бы он умолк, я не смог бы вымолвить ни слова.
Это может быть мой единственный шанс — сказать ей, что я чувствую. Узнать, есть ли хоть крошечная возможность преодолеть эту пропасть между теми, кем мы были, и кем стали сейчас. Может, уже поздно, но чёрт побери, я должен попробовать.
Сквозь его пьяные бормотания и смех я слышу знакомый голос:
— С кем ты разговариваешь? — доносится откуда-то издалека голос Лео, а потом, когда телефон перемещается, становится ближе. — О боже…
Связь обрывается, и я сильнее нажимаю на газ.
Лео всегда была весёлой, стоило ей выпить. И когда я захожу в паб и вижу, как она отплясывает фокстрот с Дермотом, я даже рад, что эта часть осталась прежней.
Никогда не видел, чтобы старик двигался так быстро. Быстрая, традиционная мелодия подходит к концу, как раз когда он наклоняет её в поклоне, насколько позволяет его сутулая спина.
Она выпрямляется, вся сияющая, запыхавшаяся. Пока не видит меня.
Хотя она и старается сделать лицо непроницаемым, глаза выдают её. В них бушует буря — но не та, от которой хочется бежать. Та, за которой хочется гнаться.
Как я вообще мог убедить себя, что хотел от неё только ответов?
— Я пришёл отвезти тебя домой, — сказал я, игнорируя приподнятую бровь Подрига и его мерзкую ухмылку. Он сидит на табурете и наблюдает за нами, как за финалом теннисного матча с первых рядов.
Она стискивает зубы, глядя прямо на меня: — Я достаточно трезвая. Дойду сама.
Я изучаю её несколько секунд, понимая, что она говорит правду — и вдруг где-то глубоко внутри поднимается смех. Приходится кашлянуть, чтобы скрыть улыбку, которую так отчаянно хотят выдать