— Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, Лео. — Его большой палец скользит по моей коже туда-сюда. — Я не могу даже представить, каково это было.
Часть моего сердца отпадает, словно земля с обрыва.
— Это причина, по которой вы с бывшим развелись? — Жар в его глазах разгоняет туман заботы. Я вижу, как под его кожей идет борьба за контроль. Злость — на Ника, или на вселенную целиком. Но он борется. Он преодолевает. — Он оставил тебя одну?
Он стоит на коленях рядом со мной, вокруг зелёная трава, как его радужки, и прекрасная гостиница, которую я считаю домом, а чуть дальше море. На мгновение мне кажется, что я чувствую запах соли в воздухе.
Я качаю головой.
— Каллум, — простонала я. Хочу, чтобы это звучало смелее, но не получается. Убираю руку из-под его, укладываю её на молочно-белый амулет, что покоится на моём сердце. — Я узнала, что беременна, через три месяца после возвращения из Ирландии.
Это словно из мифов: как он застывает, превращаясь в камень. Нечеловеческое оцепенение охватывает его тело. Единственное, что выдаёт в нём жизнь, — то, как он то сжимает, то разжимает челюсть.
Вместо того чтобы ждать его слов, крика или ухода, я делаю то, зачем пришла. Отдаю ему частички нашей дочери, которые хранила все эти годы. Сажаю её в его сердце и надеюсь, что она там прорастёт.
— Я была в шоке. Учёба забирала всё время, я ужасно скучала по тебе, и вдруг поняла, что месячные не идут. Я списывала всё на стресс, но прошло уже несколько месяцев. Тест сразу показал две полоски. Я сразу записалась в клинику кампуса. Когда уходила, у меня было направление к гинекологу и предположение, что что-то не так.
Я отвожу от него взгляд, потому что не могу продолжать, когда он смотрит на меня, как на чужую. Мир кружится так сильно, что приходится фокусироваться на коленях, чтобы не стошнило.
— Потом всё подтвердилось. У нашей дочери был синдром Трисомии 18. Её сердце, тело, мозг… ничего не развивалось как должно. Она была смертельно больна. — Слёзы наворачиваются на глаза, размывая зрение. Ну и хорошо. Я устала видеть мир без неё. — У меня нет оправданий, Каллум. Я должна была позвонить тебе. Объяснить. Ты бы пришёл, я знаю, что пришёл бы. Но тогда я думала только о том, как спасти свою девочку. Свою девочку. Это было эгоистично, я знаю. Но я просто не могла поверить, что вселенная дала мне её лишь для того, чтобы потом отнять. В моём мире не осталось места ни для чего другого.
— Даже для меня.
Я моргаю, чтобы прогнать слёзы, и наконец вижу его. Очки сняты, он сложил их и сжимает в кулаке — хоть какая-то опора. С открытым лицом он снова кажется двадцатидвухлетним. На миг я думаю, что время повернуло вспять — что мы снова сидим вместе, рыдаем над снимками УЗИ, оплакивая одно и то же, а не разделённые всем, что я утаила от него.
Я мягко качаю головой. — Даже для тебя.
Он кивнул один раз, затем опустил подбородок, глядя на траву между нами. — Когда она умерла?
— Где-то посреди ночи, на неделе, когда я вошла в третий триместр, — Я сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжить. — Вот так просто. Она была — и её не стало. И я не могла понять, почему она не забрала меня с собой. Я родила её седьмого марта.
— За день до твоего дня рождения?
— За день до моего дня рождения. — Мои губы сжимаются в тонкую, влажную от слёз линию. В памяти всплывает образ мамы, спящей на диване под больничным окном, пока рассвет встречал мой двадцать первый день рождения. Я лежала в кровати и молилась, чтобы время повернулось вспять. Чтобы солнце снова опустилось за горизонт, часы пошли обратно, а моя дочь снова была со мной. Это было последнее желание, загаданное мной на день рождения.
— Ей было бы сейчас… одиннадцать? — Он смотрит на свои руки, считая годы. Потом поднимает глаза. — У Ниам была бы старшая сестра.
И вот тогда он ломается. Его лицо сморщивается. Слёзы катятся по щекам и падают в траву. Он опирается на меня — не потому что хочет прикоснуться, а потому что иначе просто не удержится на ногах.
Я замираю, рука зависает над ним — хочу обнять, утешить, но не имею права быть свидетелем того, как он проживает всю боль, которую я несла одна столько лет.
Это слишком. И во всём виновата я.
— Мне так жаль, Каллум, — прошептала я. Это всё, на что хватает моего голоса. — Я пойму, если ты меня возненавидишь. Я сама себя ненавижу.
Его пальцы вонзаются в мой бицепс.
— Почему? — хрипит он. Его взгляд скользит к своей руке, и он резко отпускает.
— Я же говорила, я была эгоисткой. Злилась. — Я вдыхаю жгучий зимний воздух, позволяя ему обжечь лёгкие. — Меня поглотило горе.
Он вскакивает на ноги, нависая надо мной. Его рука судорожно взъерошивает волосы, жилка на лбу пульсирует. От резкого движения я инстинктивно отшатываюсь — и в тот момент задняя дверь гостиницы распахивается, напоминая, что мы не одни в мире.
— Каллум, хватит, — слышу голос Шивон. Она стоит, держась за дверной косяк. За её спиной Подриг подхватывает Ниам и уходит в дом.
— Спокойно, мам, — рычит он. Отходит от меня, но не отводит взгляда. — Я не спрашиваю, почему ты мне не сказала, — добавляет он тише, только для нас двоих.
Я с трудом сглатываю, вытирая лицо рукавом свитера. — А о чём ты спрашиваешь?
— Почему ты себя ненавидишь, Лео?
Мир накреняется, будто готов выбросить меня за край. Я вижу его не таким, какой он есть, а как священника по ту сторону исповедальни. Только он способен видеть меня. И он хочет знать правду.
Ту правду, которую я сама от себя прятала. Потому что на самом деле я не ненавижу себя за эгоизм или глупость; не ненавижу за неправильные решения; не ненавижу даже за то, что не вернулась в Ирландию, что вышла замуж за Ника, что сломала себе сердце, пытаясь вписаться в жизнь, которую получила в утешение, когда потеряла ту, что хотела.
Он стоит, глядя на меня