— Где-то в этом бардаке спрятана рождественская ёлка, которую одна маленькая леди внизу очень хочет, чтобы я поставил.
— Так рано? — Её брови почти взлетают к линии волос. — Ты слабак.
Я улыбаюсь и закатываю глаза. — Пара лишних недель Рождества никому не повредит.
— Пожалуй, ты прав. — Она оглядывает помещение, ища что-то похожее на дерево. — К тому же, если принцесса хочет, то принцесса получает.
— А, значит, она тебя тоже приручила?
Мы смеёмся одновременно — и тут же оба чихаем.
Когда дыхание возвращается в норму, она шагает к коробкам справа, проводя ладонью по каждой пыльной крышке. Я стараюсь вернуться к поискам, но продолжаю следить за ней краем глаза. Видеть, как она перебирает вещи, принадлежащие мне и моей семье, — странно интимно, словно она бродит по самым потайным комнатам моего сердца. Она движется так осторожно, но при этом я чувствую, как она заполняет собой всё пространство.
— Убийственная лампа, — замечает она, указывая на резную лампу в виде двух переплетённых русалок, держащих лампочку.
— Что сказать, хороший вкус у нас в роду.
Она находит стопку фотографий и поднимает одну. — Несомненно.
Я подхожу ближе, обходя предательскую доску, и заглядываю через её плечо, опершись ладонями на её плечи.
— Ну, в оправдание скажу: этот наряд выбрал не я. Мне тогда было три года.
— Ага. — Она смеётся и прячет фото, где я в матросском костюме, в задний карман. — Это я оставлю себе — для развлечения.
— Скорее как оружие, но ладно, — бурчу я.
Она перелистывает ещё несколько снимков из моих ранних лет, включая тот, где дед держит меня на коленях в кованом садовом кресле. Я вытаскиваю фото из стопки, и под ним обнаруживается другое, более выцветшее. На нём молодая женщина стоит перед нашими кустами гортензий, прижимая к себе округлившийся живот, а на лице у неё сияет гордая улыбка.
— Это Шивон? — едва слышно выдыхает Лео.
— Угу, — откликаюсь я, переворачивая снимок, чтобы прочитать дату, написанную от руки. — Июнь тысяча девятьсот семьдесят девятый.
Наши взгляды встречаются, и к обоим одновременно приходит осознание. Воздух вокруг будто становится гуще.
— Мама говорила, что была беременна до меня, — шепчу я, проводя большим пальцем по фотографии, чувствуя, как сердце грохочет в груди.
На лице Лео появляется мягкая улыбка. Даже в слабом свете я вижу, как её глаза блестят — и не думаю, что это из-за пыли.
— Нужно отнести это фото в гостиницу, — говорит она, протягивая руку к полароиду. — Думаю, ей будет приятно. Я бы точно обрадовалась.
Мой взгляд невольно скользит к её животу.
— А у тебя есть фотографии?
— Пару штук из больницы. Мама сделала, на случай, если я когда-нибудь захочу их сохранить. Они в коробке памяти Поппи — с её снимками УЗИ и урной.
Она кладёт фотографию мамы на ближайший деревянный столик и снова поворачивается к коробкам, продолжая поиск. Но я вижу — плечи поникли под тяжестью воспоминаний. Действую по инстинкту: обнимаю её сзади, прижимаю к себе, мои руки ложатся на её живот, пока я утыкаюсь носом в шею. От запаха её цитрусового шампуня в памяти не остаётся даже следа пыли. Я переполнен любовью к ней и к моей дочери — к обеим моим дочерям — так сильно, что трудно дышать.
Одна из её дрожащих рук ложится поверх моей и тянет её вверх, пока ладонь не оказывается у неё на груди. Нет, не просто на груди — на амулете, где она хранит нашу дочь.
— Мне нравится, что ты всё ещё носишь её с собой.
— Я буду носить её всегда.
Я целую её в шею, в челюсть, в висок — всюду, куда могу дотянуться, не отпуская ни на сантиметр.
— Говорят, со временем горе становится легче. Может, для кого-то и так. Но матери не положено хоронить своего ребёнка — и это та рана, что никогда по-настоящему не заживает.
Я опускаю подбородок ей на макушку и сжимаю сильнее.
Сколько было дней, когда я хотел позвонить деду, спросить совета — и каждый раз заново осознавал, что его нет. Что я больше не услышу его голоса. Это больно, и я тоскую по ребёнку, которого так и не узнал, но понимаю: всё это ничто по сравнению с тем, что чувствует Лео. И вдруг я безумно хочу избавить её от этой боли — и невыносимо знать, что не могу.
— Когда я потеряла её, — тихо говорит Лео, будто издалека, — мама прислала мне песню. Там пелось, как Бог забирает младенца и показывает ему, как началось время. Держит его на руках вместо матери. Но никто не смог бы позаботиться о моём ребёнке лучше, чем я. Даже Бог. Это ужасно звучит, но я так чувствую.
Слыша эту боль в её голосе, я чувствую, как во мне закипает желание всё исправить. Что угодно, лишь бы стало легче.
В голове отзывается голос деда: Ей не нужно, чтобы ты чинил. Ей нужно место, куда можно мягко упасть.
Я могу быть этим местом. Для обеих своих девочек.
— Это не ужасно, — шепчу я. — Сердиться — нормально. Я бы удивился, если бы ты не злилась. Я злюсь, и я ведь даже не тот, кто её носил.
Она поворачивается в моих руках и смотрит вверх — глаза такие широкие, такие честные, что сердце ломается.
— Как думаешь, она там? — сглатывает она. — В смысле, на небесах?
Я беру её лицо в ладони, не позволяя отвести взгляд. Хочу, чтобы она услышала каждое слово, чтобы впитала их в душу.
— Лео, может, нам с тобой рай и не светит — я ещё тот упрямец, а ты хранишь тайны, как сам дьявол. Но нашим девочкам… для них есть только свет и добро. Навсегда.
Она всхлипывает и смеётся сквозь слёзы. Я вытираю их.
— Спасибо, — говорит она, и это звучит как молитва. Как будто жизнь внезапно подарила крупицу сладости среди всей боли. И тут на её лице мелькает тень осознания. — Ты сказал наши девочки.
Сердце у меня спотыкается. Я ведь действительно сказал это, да?
Снимаю очки, провожу рукой по лицу. Не знаю, когда начал думать о Ниам как о нашей, а не моей. Может, только сейчас. Но слова уже вырвались наружу, и я не могу их взять обратно. Остаётся только надеяться, что она чувствует то же самое.
— Ты… ты не хочешь, чтобы я считал Ниам нашей?
Как только слова слетают с губ, лёгкие будто сдуваются. Я не могу вдохнуть, пока жду её ответа.