Глаза женщины округлились до размера пятирублевых монет.
Шорох за спиной заставил меня повернуть голову. Там, с полутьме коридора, ведущего в закуток, где располагался санузел, застыл с новой, похожей уже на маленькое ведерко, кружкой мой сосед, но в отличии от председателя квартиры, его глаза были сощурены. Или просто опухли от количества выпитого.
В своей комнате я устало опустилась на пол, прижалась спиной к двери и закрыла глаза. Слезы покатились по щекам. До этого момента теплилась во мне надежда, не реальная, правда, как привидение, что я обойдусь без этого, справлюсь, смогу. Не справилась. Теперь-то я точно стану автономным жителем этой квартиры, и у меня для коммуналки за стеной останется только сервитут — право прохода… Я знаю много людей, которые слышат только то, что им выгодно и удобно (или только то, что они в состоянии осмыслить) в их глазах я стану психом.
Собрав остатки сил, я приняла душ, выпила теплый чай и легла спать в надежде, что сон успокоит разбушевавшуюся душу и последовавший за ней разум, правда, все то время, пока я засыпала, слезы все катились по щекам.
Хорошо, что день выдался солнечным и удивительно теплым.
В квартире стояла тишина, только лампочка в коридоре не спала и трудилась. Людей на улице было мало. Солнце нежно припекало, прыгая зайчиками по лужам. Клиентов было удивительно много, и все они, не вступая в пространные размышления, покупали то, что значилось в их собственных списках или выданных врачами. Это хорошо!
Вечер набежал на город стремительно, накрыв все огромными пуховыми тучами. Пошел снег. Он падал легкими холодными пушинками с небес в абсолютном безветрии. И пока клиентов не было, я стояла у окна, глядя на то, как мягко он падает, и отбивала пальцем по давно уже опустевшей чашке знакомую мелодию. В детстве я была влюблена в Диснеевский мультик про Алладина и Жасмин исключительно из-за одного момента — полета на ковре. И музыка, как завитушки вьюги, как всполохи волшебства, прослушиваемая тысячи и тысячи раз, всегда с одним и тем же эффектом уносила в огромный сказочный мир, полный чудес. Наша старая квартира располагалась на последнем этаже панельной девятиэтажки с видом на большой пустырь и железную дорогу вдали. И хотя герои сказки проживали где-то в районе экватора, для меня эта песня была только зимней, и магия ее срабатывала только тогда, когда укрыта была земля толстым слоем снега, горели желтые подъездные фонари, вдали перемигивались поезда, а над всем этим раскинулось ночное небо, подсвеченное желтизной вокзальной иллюминации. И обязательно должен был идти снег. В такие моменты руки становились крыльями, самыми настоящими. Небо и пустырь преображались в океаны и горы, леса и поля. Эта песня давала мне силы ходить в школу, учиться преодолевать непонимание и подчас отторжение, учила этот мир любить за все то прекрасное, что в нем есть, и искать в нем свое место. Говорят, аутисты лишены воображения. Это не всегда истина. Некоторые могут рисовать прекрасные картины и даже писать книги. Мы все разные, как отпечатки пальцев, как снежинки. Главное, как и нейротипичному человеку, найти правильный подход к собственному разуму.
Колокольчик над дверью тренькнул.
В вестибюль зашел мужчина, окинул взглядом пустующую уже под вечер аптеку.
— Добрый вечер!
Он порылся в кармане и выудил оттуда красную книжечку с золотым гербом на обложке и триколором и приложил его к перегородке, отделявшей нас, фармацевтов, от клиентов. Там определенно имелись жирная синяя печать, фотография, подпись, надпись в столбик «Сазонов Артем Владимирович» и что-то про МВД.
— Старший лейтенант Сазонов. Скажите, пожалуйста, — в руке у него появилась черная кожаная папка, и уже оттуда была выужена и поднесена к стеклу фотография, — вы видели здесь эту женщину?
Я приблизила глаза к самой фотографии
— Здесь много постоянных клиентов — пожилых людей, если честно, они для меня все почти на одно лицо. Может быть и была, — пожала я плечами.
— Ясно, — проговорил он.
— А как ее зовут? Рецепты с фамилиями запинаются иногда лучше лиц.
Он кинул на меня странный взгляд.
— Стручкова Татьяна Петровна.
Сердце сбилось с ритма. И хоть уверена, внешне это никак не проявилось, я готова была упасть, собрать силы, чтобы вздохнуть или, тем более подумать, времени потребовалось значительно больше, чем ожидалось. Мужчина же отступил от барьера и готов был выйти, видимо, посчитав, что мне нечего сказать.
— Имя знакомое. Она была здесь где-то чуть больше недели назад.
Он резко развернулся.
— Одна?
— Одна.
У него затрезвонил телефон, так громко, что меня передернуло.
— Да — да, выезжаю, — почти прокричал он в трубку, отключился и вновь обратился ко мне.
Мне же было очень страшно. Все те воспоминания, что аккуратно были спрятаны мною в отведенную им дальнюю комнатушку в глубинах памяти, вылезли и обжигали и запахом крови и отвратительной липкой субстанцией на пальцах, которая когда-то была частью живого человека и давала возможность ему дышать и говорить.
Он сощурил глаза
— Как вас зовут?
— Я… Татьяна Землянская
— Отчество…
— Романовна
— Где живете.
— Вознесенский…
Он спрашивал строго, как когда-то мама, так, что я не могла не ответить.
— Завтра сможете подойти в отдел? Вот вам адрес, — он протянул визитку, — с двух до четырех жду, если не сможете, позвоните.
Я, двигаясь, как механическая кукла, взяла в руки тонкую небольшого размера бумажку с телефоном и фамилией и… совсем потерялась, очнулась тогда, когда передо мной стоял уже пожилой мужчина и зло стучал в разделявший нас пластик костяшками пальцев, пытаясь привлечь мое внимание.
— Девушка! Вы спать дома будете! Мне лекарство нужно! Вот рецепт! — потряс он бумажкой в воздухе.
— Эээ. да, минуту.
— Хоть бы извинилась, — послышалось мне вслед.
— Извините, — пролепетала я. Пальцы непослушные негнущиеся искали салфеточку.
Меня трясло. И все слова, все мысли, всё растерялось.
Я просто… ушла в подсобку, ничего не сказав, не объяснив. Я уверена, что будет жалоба, будет… все плохо… Но уже все плохо… Мне страшно и