Послышались шаги и хлопок дверью. А через полминуты в мою дверь постучались и сразу же открыли, отчего я, стоявшая к ней почти вплотную и бессовестно вслушивающаяся в разговор, оказалась лицом в собственном пледе. Отскочила от него как мячик от стенки и едва не упала.
— Ой, прости пожалуйста, — послышался голос Олега.
— Все нормально,
— Возвращаю. В целости, — он широко улыбнулся.
— Верю.
Дверь за ним наконец-то щелкнула, отгородив меня от Олега и от ожидавшей его наверняка Маши. Надо отдать должное звукоизоляции, тут она была совсем даже ничего.
Плед надо выстирать…
Только я почему-то свернула его и отнесла наверх, положив в нижний ящик невысокого шкафчика.
Вся эта канитель, как ни странно, слегка притупила ощущения от сегодняшнего дня. Евгений стал обращаться призраком, мое сознание всячески пыталось от него избавиться, и у него неплохо получалось.
Я приняла душ, приготовила ужин и уселась смотреть сериал, который меня очень увлек, заняв руки бисером и отложив телефон подальше.
Но, как показало время, это не помогло.
Телефон сначала зазвонил, но вызывавший быстро скинул звонок, и спустя минут пять с того же незнакомого мне номера пришло смс.
«Здравствуйте, Татьяна, это Лиза, дочь Татьяны Стручковой. Мне очень надо с вами встретиться. Когда вам будет удобно?»
Дочь Татьяны Петровны?
Я удивленно отложила телефон и подошла к окну, там внизу, под фонарем, готовая увидеть фигуру женщины.
Откуда у нее мой номер? Да и она ли это вообще?
Воспоминания той страшной ночи в квартире окатили, как из ведра ледяной водой. Я не боюсь крови, но в тот момент мне было страшно и неприятно, до такой степени, что, когда я оказалась-таки в своей комнате, захотелось содрать кожу с ладоней или руки себе отрубить.
А ведь тот, кто это сделал, и чей голос звучал сейчас в моем сознании, так и не был пойман. И мужчина в куртке, это ведь он? Или не он? Голос и облик могли принадлежать разным людям.
Умение, оттачиваемое два десятка сознательных лет, дало свои плоды, и урожай был весьма хорошим, но порой происходил сбой, и все, что ты пытаешься замять, держать от себя на расстоянии в эмоциональном плане, обрушивается подобно лавине.
Хочешь жить, смотри на мир чуть прищуренными глазами, мне бабушка так всегда говорила. И была права. Все смешалось и в полную силу ударило по мне. Этот рассказ Татьяны Петровны о дочери… Он был печален со всех сторон. Я это чувствовала. Ведь сама старушка так и умерла непонятой и одинокой. А ее дочь… Это было, пожалуй, самое плохое во всей этой истории. Ведь она, по ее словам, жила ради дочери.
А может быть Татьяна Петровна обманывала саму себя, говоря, что все делала для нее, но на самом деле непониманием губила их отношения, а может быть сама дочь не смогла объяснить матери ситуацию.
Люди с РАС во многом более просты в общении, стараясь проговаривать, уточнять. Хотя многие потому считают нас утомительными тупицами. Для нас же это норма, и те, кто нас любит, не считают зазорным разжевать и класть в рот, боясь, что мы своим непониманием, навредим сами себе, а в иной ситуации еще и оттолкнув собеседника. В нашей семье мы много говорили. Мама часто поет. Говорит, объясняет. А я слушала и старалась задавать максимальное количество вопросов. И она мне это позволяла. И позволяет до сих пор.
Что же они не договорили друг другу с матерью?
И что хочет от меня ее дочь?
А если это не она?
«Вероника Витальевна, простите, что поздно. Хотела спросить, а не в курсе ли вы ситуации с делом Стручковой? Мне написала женщина. Представилась ее дочерью. И захотела встретиться.»
Сообщение доставлено…
Ждать пришлось недолго, и как психолог, Вероника Витальевна знала свою работу.
«Да, ее дочь прилетела вчера. Я доложу начальству, что следователь неправомерно раздает информацию из дела. Не советую вам встречаться с ней. Она находится в стрессовом состоянии»
«Поняла. Спасибо»
Когда я отложила телефон, по щекам бежали слезы. Теперь, когда пробило брешь в той эмоциональной отрешенности, в которой я пребывала, удержаться было уже невозможно. И услужливая, очень хорошая память вдруг воспроизвела все, что казалось даже не собиралась запоминать. Печальные глаза с тонкими морщинками по векам. Седые пряди из-под беретика. То ли еще от природы, то ли от влажности они стремились завиться в колечки, но у них, как и у хозяйки уже не хватало сил.
Она осталась совсем одна. Жаль, что тому было виной то ли ее упрямство и гордость, то ли обида дочери.
И, как итог… Здесь, в тепле и уюте своего убежища, мне стало вдруг совсем не по себе. И снять стресс, оставить его грустное темное облако, мне захотелось совсем в другом месте. Чтобы оно тут не прижилось…
Оделась я быстро. Да, время почти двенадцать, но я живу в городе, который не спит. И по улицам даже из окна видно гуляющих людей.
— Тань, ты куда?
Олег, оказывается, сидел на кухне с моей книгой и огромной кружкой чего-то, может быть когда-то и горячего, но теперь уже давно остывшего и растерявшего весь запах.
— Мне надо… погулять.
— Что-то случилось?
Я посмотрела на него. Пусть и на мгновение, но на его лице, теперь открытом мне, показалось, есть намек на беспокойство. По крайней мере мама всегда так пристально на меня смотрела, когда волновалась. Но он-то почему? Я ему никто.
— И да, и нет. Надо сбросить… напряжение.
Я застегнула сапоги.
— Могу с тобой пойти, хочешь?
Я удивленно замерла.
— Там холодно, и я буду молчать.
— Гулять перед сном полезно.
Его сборы заняли в разы меньше времени. Он накинул куртку, выключил свет на кухне и втиснул ноги в большие мужские полуботинки.
— А шарф?
— Э… — он приподнял бровь.
— Если лечить горло, то и застужаться не стоит.
— И так сойдет.
— Нет.
— Чувствую себя, как в садике.
— И правильно. Мама наверняка заставляла.
— Ну у нас знаешь ли с температурой за минус сорок без шарфа тяжковато. А тут… Хотя я и там…
— У тебя нет шарфа?
— Неа, — он развел руками.
— Я сейчас.
У на полочке лежал шарф, который я купила на день рождения Вове, что ж куплю еще.
— Вот.
— Он новый с биркой.
— Это был подарок для мужа сестры.
— Так пусть им и останется.
— Сейчас он тебе нужнее.
По лестнице мы спускались молча, но когда дверь парадной открылась, и я вышла на улицу, то не могла сдержать удивленного вздоха, больше даже похожего на восхищение.
Полное безветрие, тонкие легкие снежинки кружились и мягко падали на асфальт, и