– Ты молодец, Шептунья, я тоже так считаю! – опять вредный Молчун внёс свои штрихи.
Весь зал раздумывал, считая на пальцах «за» и «против». Кто-то пожал плечами, кому-то всё равно. Кто-то купи́лся на промолвленное слово «Отдохнёте!», а кто-то выведать хотел секреты заодно. Но никто быть первым, к несчастью, не решался: знаете ль неловко рыться в чужом белье. Зато внутри от нетерпения каждый сокрушался, ёрзая на стульях, кресле и скамье. Лампа одинокая в нетерпеже мерцала, придавая атмосфере слегка зловещий флёр.
– Пожалуй, я начну! Всё ж я вам предлагала слегка расширить наш привычный бродяжий кругозор. Я не встречалась никогда с кем-то старше себя, имеется в виду, чуть больше, чем лет на десять, – хихикнула Шептунья.
– Ну, кобра, за тебя! – Змей стопку осушил, желая девке врезать. За столом тотчас раздали́сь смешки – какова оказия! Ну что, не ожидали? И тут же друг за другом посыпались грешки. Столько ребята точно за век не выпивали. Кудряш и Длинный, в частности, пили по пятой стопке: в прошлом каждый из них был, увы, разгильдяем. Перед девочками, правда, было крайне неловко, но те хихикали тихонько. Все всё понимали.
На спор в речку голышом? На раздевание в карты? Они испробовали все дурацкие забавы. Играли на оценки с физруками в нарды, слали в одно место школьные уставы. Лишь Синица и Лиса тре́звы, как стекло, даже Лиха в свои шестнадцать выпила стаканчик – компания дурная, и как-то её увлекло: воровала, хоть и с виду – божий одуванчик.
Но, в основном, во всей команде страдал беднягаЗмей. Жизнь у него насыщенней самой ядрёной краски. И новые вопросы давили всё больней, всё подбиралось к пику этой свистопляски.
Узналось, что у парня был бурный роман с моделью, что на лет пятнадцать была парнишки старше. Узналось то, что Змей – лютый игроман, отсюда и мухлёж, долги, контроль строжайший. Цифры на банковском счету его имели шесть нулей, а карту для безнала ему вручили в восемь. Всё своё детство Змей ходил в дорогой лицей, на ужин ел, периодически, суп-пюре с лососем. Во взгляде Молчуна читалась просто зависть, которую от зорких глаз ничем, увы, не скрыть. Парень считал, что это всё счастливая случайность, которую такой говню́к не мог бы заслужить.
А Змей все пил и пил, но без большо́й охоты: после третьего вопроса в нём угас азарт. Всплывали все его скрытые нечисто́ты, которые он разглашать был, отнюдь, не рад. Змей уж подумывал начать приукрашать реальность, а если по-простому, то, очевидно, лгать. Но сплетница распознавала любую аморальность, и продолжала по своим же правилам играть.
– Я никогда не ездила на новеньком Ферари, – Шептунья прям-таки кидала на Змея жгучий взор. – Как и на Бэнтли, так и на бордовеньком спорткаре!Чего сидишь? Опустошай. Папенькин мажо́р.
Сказала с шуткой, но парнишка переменился вмиг. Он дернулся, как мотылёк, чьи опалили крылья. Назло ему хихикал барышень цветник. А у Шептуньи враз раскрылась улыбка крокодилья. Синица с каждым словом всё больше мрачнела – она-то понимала, куда игра ведёт. Птица взглянула на Беду – кожа белее мела, угрюма, словно туча. Раз и упадёт.
– Я никогда не издевался над бо́танами в классе, никогда не выбрасывал их рюкзак за дверь, – точно на корриде Молчун парнишку дразнит, и от этого всё больше пышет злостью Змей.
– Мне не нравится, куда эта игра заходит, – выпалила птица, прервав Шептуньи смех.
– Ну, так улетай, - сплетница чушь городит. – Ты не имеешь права выбор делать за всех! К тому же твой стакан так и не сдвинут с места: к чему растрачивать на скучных ценнейший самогон?
Птица спокойно поднялась, не выдержав наезда, и плавно удалилась обратно в свой вагон. На минуту в зале повисла тишина: Станция пребывала в капитальном шоке. Кудряш Синичью стопку опустошил до дна с посылом, мол, вы все здесь от нее далёки. И встал, не проронив ни одну гадость вслед таким бессмысленным и, всё же, обидным изреченьем.
– Ну, ты чего, кудрявенький? Я не птицеед! Она сама отвергла дружное общенье, – Шептунья любит ругань – это её страсть, а сплетни разносить – то целая работа! Дня не прошло, чтобы девчонка не наболталась всласть: ей каждую минуту шушу́каться охота. И каждая стена их одинокой Станции хранит в себе, как минимум, по пять десятков сплетен. И разносит эти слухи на дальние дистанции, посо́бничек Шептуньи – безрассудный ветер.
Главарь ушёл вслед за Синицей, злой, как дикий лев.
– Пускай идёт. Теперь-то точно мы сможем разгуляться! – довольная Шептунья сказала нараспев.
– Я пас, – чеканил Змей. – Найду, чем мне заняться.
– Увы, на этой Станции первоклашек нет. Некого макать головой в уборной, – Молчун родил свой фирменный, высококлассный бред.
– Что за вздор? Могу тебя, водолаз позорный! – Змей вскочил, Молчун не дернулся: их разделяет стол. Не станет же Змееныш лезть поверх, сметая стопки. Бежать вокруг – бессмысленно, остается пол. – Я утоплю тебя, Молчун, в следующей похлёбке!
Змей оскалился и взял со стола стакан.
– Ты не кинешь…
– О, Молчун, я б не был так уверен! – Змей замахнулся, а Молчун застыл, как истукан: для него струсивший вид был крайне характерен. Секунда и стакан разбился на куски, пролетев в двух сантиметрах над покрасневшим ухом: Молчун залез под стол, сжимая кулаки, дрожа, как банный лист, пол протирая брюхом.
– Вылазь, червяк! Не вынуждай меня за тобою лезть! Коль если доберусь – на части разберу! Не спасет тебя ни лидер, ни зам его, ни лесть! Ты слышишь, пёс блохастый? Шкуру с тебя сдеру!
Змей таки сел на корточки: в крови пылает спирт, и жажда приукрасить рожу парня финга́лом. Молчун взаправду плакал, мол, смерть ему грозит, и уползал подальше, брюшным качая салом. Змеёныш цыкнул, беспрепятственно пополз за толстяком, дырявя на коленках вельветовые брюки. Под гнётом своей ярости он думал об одном: поскорей бы навалять бессовестной подлю́ке!
– Из-за таких как ты страдал я десять лет! – кричал дурной Молчун, размазывая сопли.
– И прострадаешь столько же! – поступил ответ. – Мне по боку твои слова, твои мольбы и вопли!
Змей за лодыжку ухватил