И тут находящийся уже в не очень уравновешенном состоянии Константин вдруг почувствовал ужасный голод. Настолько ужасный, что он был готов проглотить барана или какого-нибудь верблюда. Пришлось заезжать в ресторацию. Наученный горьким опытом Мирошников попросил служителей поставить букет в воду, пока он будет утолять голод. Ботвинья с белорыбицей ему не понравилась, бифштекс показался жестким, кофе холодным. Обычно сдержанный в эмоциях господин следователь высказал свои претензии работникам и отправился дальше.
Отъехав до конца улицы, он вспомнил про оставленные в ресторации цветы. Пришлось немного посидеть, успокоиться и возвращаться назад. Там его встретил встревоженный хозяин, которому передали недовольство постоянного клиента. Константин с трудом выслушал извинения и уверения, что больше такого не повторится. К концу беседы Мирошников уже чувствовал, как болят стиснутые зубы.
Подъезжая к небольшому домику в Коротково, где жила любимая Машенька, Константин чувствовал, что твердый настрой делать сегодня предложение дал трещину. Он был зол, он был очень зол, и потому даже не сразу заметил, что ставни дома закрыты. Он посидел, успокаивая дыхание и выравнивая эмоциональный фон, и уже почти спокойно спросил у подошедшей экономки:
– А что, господа дома ли? Барышне доложи, что я приехал.
Ответ удивленной вопросом Марфы его ошарашил:
– Так нет их уже, уехали дачники. Часа три или четыре как уехали. За ними карета из города пришла, они и поехали. Все утро мы с Марией Тимофеевной собирались. А как барин Василий Тимофеевич вернулся из города, так они сразу погрузились и поехали.
Константин не сразу все понял и несколько раз переспросил, втайне надеясь услышать что-то не столь жестокое:
– Как уехали? Куда? Когда обещали вернуться?
– Так они ж собирались домой давно. Как осень пришла, так и засобирались. Барину к доктору надо было, сильно недомогал он. А как письмо пришло, так они быстро и поехали. Не могу знать куда, не говорила барышня. Только говорила, что к доктору срочно надо. И что не вернутся больше.
– А письмо? Письмо мне не оставляла?
– Нет, барин, не оставляла она ничего, – экономка явно понимала состояние Мирошникова и пыталась немного облегчить свои слова, – только что-то переживала очень, глаза заплаканные были. Я в их комнатах убрала уже. Нет там ничего.
Не скоро получилось вернуться в нормальное состояние. Даже мысли воедино не собирались. Константин сидел и только фиксировал какие-то обрывки:
– Часа три-четыре… если бы не напрасные разговоры у судьи… цветы… кольцо… ресторация… мог успеть… уехала… где искать… дурак… упустил… ангел Машенька… упустил… даже не знаю, где они живут… вот дурак ты, Костик, неудачник.
Мирошников не сразу услышал, что экономка приглашает его зайти, выпить чаю и просто посидеть.
– А… спасибо, Марфа. Я посижу в беседке. Ты мне просто водички холодной принеси туда.
– Как же, как же, барин. Идите в беседку, вы любили там сидеть с барышней.
Экономка проговорила и осеклась, поняв, что сказала нечто неуместное, а потом заторопилась:
– Идите, барин, идите. Я все сейчас принесу.
Сидя в тенистой беседке, Мирошников наконец вспомнил, что он следователь. Надо было все зафиксировать, а потом думать и начинать действовать. Ему надлежало стать не покинутым мужчиной, а аналитиком, который расставит все по местам и примет решение. Слюнтяйство, охи и ахи – это не его путь.
Заехав после Коротково на почтовую станцию и посетив небольшие конторки, сдающие экипажи в аренду, он уже к вечеру возвратился к себе. Еще издали Константин увидел, что возле его дома стоит служебный полицейский автомобиль, кабриолет, в котором ездил по больным доктор Старовойтов, и прохаживаются несколько человек в полицейской форме. Входная дверь была распахнута.
Встревоженный Константин нашел в своей квартире полицмейстера Горбунова и доктора, который хлопотал над лежащей на диване Клавдией. Непривычно тихая служанка только страдальчески закатила глаза при виде хозяина.
– Ну вот, Константин Павлович, дождались! – Горбунов был серьезен, но шутил по своему обыкновению, – говорил я, нужна вам охрана. Или квартиру нужно снять другую, этажом повыше. И замки покрепче. А в этой квартире только Клавка у вас защитница и опора. Говорил я, не доведет это до добра. Ненадежный она боксер, предпочитает лежать без сознания, с дырявой башкой.
Клавдия, которую закончил перевязывать доктор, только пискнула, виновато глядя на хозяина.
Как оказалось, все дело было в том фирменном маменькином «дремном» настое, который Клавдия принялась употреблять, поскольку события последних дней лишили ее сна. О том, что настой этот надо употреблять на ночь, Клава не подумала, поэтому приняла тогда, когда «сердце захолонуло от того, что барин недоволен ею». Дремота догнала ее во время уборки кабинета хозяина. Притомившаяся баба уселась в уголочке на кресло и уснула. Проснулась она от того, что с тихим скрипом открылось окно, и в комнату скользнул незнакомец.
Дальше Клавдия рассказывала сумбурно, артистично и, скорее всего, довольно далеко от истины. Судя по вдохновенному рассказу, негодяй то ее пытал, то с ней сражался (здесь предъявлялась метелочка для стряхивания пыли в качестве героического защитного оружия), то пытался задушить верную служанку, стоявшую на страже имущества хозяина.
Мужчины слушали разошедшуюся в своих фантазиях служанку, страдальчески переглядываясь, а доктор только посмеивался.
В конце концов, выяснилось, что открытым окном заинтересовался дворник, он в него заглянул и увидел лежавшую на полу Клаву. Что делать дальше – дворник знал, и вскоре на месте очередного преступления появилась полиция.
Не было никаких доказательств того, что в дом следователя пытался проникнуть неуловимый вор, взбаламутивший весь город, но полицмейстер Горбунов все же попросил Константина поискать, не пропало ли что. На первый взгляд, все было на месте. Но когда Мирошников сел на свое место и открыл верхний ящик стола, то увидел гроздь рябины, криво вырезанную из вязанной накидки на постель. Под белым лоскутком лежала стопка бумаги, исписанная витиеватым мелким почерком. Оставленное послание, казалось, было разрозненными главами исторического повествования. Очень противоречивыми главами.
Глава 6. Опус первый, загадочный
Оскорбленное Величие
Сие событие столь прискорбно, что сердце трепещет от боли, когда мысль о нем приходит в голову. В самом деле, предали Его Императорское Величество Петра Федоровича, последнего прямого отпрыска великого Петра,