Глубоко вздохнув, я забрался на крылечко, дежурный дружинник открыл дверь, и я с тяжелым сердцем вошел в сени, затем — в гостиную. Тепло у нас здесь, «голландки» трудятся на совесть, и их во всех моих жилищах строят в первую очередь. Дверь слева заставила меня перекреститься и прочитать тихую молитву за здравие. Доктор, даром что немец, вторил мне — Православие принял недавно, впечатлившись успехами Ивана Васильевича.
В комнате было прохладно — печь не топится, бычий желудок на окне закрывает проем не целиком, чтобы воздух был посвежее. Нагой Тимофей спал на нормальной кровати, пропитывая потом тюфяк и одеяло. Бубоны его мы обработали вчера, а сейчас надо сделать перевязку.
— Тимофей, — тихонько обратился я к спящему телохранителю.
Он — воин, поэтому даже сейчас, страдая от температуры и боли, он меня услышал и проснулся.
— Как ты? — спросил я, подходя ближе.
Немец тем временем велел слугам протереть спиртом стол, чтобы разложить на нем инвентарь.
— Жив, и слава Богу, — перекрестился телохранитель.
Слуги сняли с него одеяло, и доктор подошел, чтобы осмотреть потемневшие, пропитавшиеся сукровицей, гноем и потом повязки в паху и под правой подмышкой.
— Не зря резали, получается, раз живой, — добавил он.
Не спеша перевязывать пациента, доктор проверил его лоб тыльной стороной ладони:
— Жар меньше, — порадовал меня новостью.
— Слава Богу, — перекрестился я на Красный угол.
Далее доктор прислонил ухо к груди Тимофея, а я подумал о том, что надо бы «изобрести» стетоскоп, параллельно разговаривая с другом:
— Сильный ты, Тимофей. Самой Черной Смерти по жопе надавал.
Шутки про табуированные части тела всегда работают, поэтому телохранитель тихо, потому что болезнь забрала все его силы, рассмеялся, вызвав у продолжающего слушать грудь Ганса.
— Нет смех! Нет разговор! — второй запрет был обращен ко мне. — Мешает слушать! Я считать удары сердца. Теперь сызнова.
— Буду лежать тихо, — заверил Тимофей.
Я смиренно замолчал, не мешая доктору делать свою работу. Через пару минут тишины Ганс порадовал еще одной новостью:
— Сердце лучше. Нет хрипы. Нет кровь в легкие.
— Слава Богу, — одновременно перекрестились мы с Тимофеем.
Темная, заполнившая всю душу тень немного посторонилась, впустив лучики надежды. «Перед смертью пациентам нередко становится лучше», — мелькнула в голове противная мысль, и я поспешил загнать ее поглубже. Спаси и сохрани, Господи!
Глава 21
К десятому дню карантина, внеся в специальную тетрадку имена ушедших, а в другую — выживших, я сравнил оба списка с тетрадкой третьей, куда записывал тех пациентов, которых регулярно посещал сам. Много мужиков, а я — один. Технически возможно обойти вообще всех, но… Но мне, чего уж грех таить, страшно. Да, я не заразился, значит нужные антитела в моем организме или тупо крепкий иммунитет у меня есть, но нельзя бесконечно дразнить бродячего пса: рано или поздно он укусит. Вот из страха я всех и не обхожу, ограничившись «опытной группой» в виде списка номер три.
Нехитрые расчеты привели к результату, от которого я поморщился: выживаемость среди посещаемых мной чуть ли не в три раза выше, чем среди других больных. Новость-то радостная, но морщусь я из-за того, что придется мне теперь вообще по всем ходить: больно наглядная статистика получилась, и в ее свете трусости я себе не прощу. Если мои разговоры, внимание и пригляд (совсем не нужный, потому что доктора и так все отлично делают) за процедурами дают такой результат, у меня больше нет права выбирать к кому идти, а к кому — нет.
Среди выживших — гарантированно выживших! — оба моих друга, Тимофей и Иван. Оба продолжают отлеживаться и набираться сил, но лихорадка отступила, бубоны не лезут, а главное — вернулся аппетит. Это наполняет меня радостью, которая, прости-Господи, не шибко-то меркнет от гибели двух моих дружинников из «ближнего контура» и тройки дружинников из «дальнего». Мужиков жаль, молюсь за их души истово, но друзья — это одно, а телохранители — совсем другое.
Всего в портовой зоне заболело чуть больше половины, не считая тех, кто заперт на кораблях — там болеют почти все, и мне до них, прости-Господи, дела нет, ибо они купцы чужеземные, сиречь — бизнесмены. Кто сказал, что в бизнесе рисковать приходится лишь капиталами? Часто и саму жизнь на кон ставить приходится. А еще зол я — за каким хреном чуму к нам везли⁈ Знали же, псы проклятые, точно знали о том, что не все на борту гладко: отдельные члены экипажа слегли с лихорадкой и обросли бубонами еще в море. Алчность, пофигизм и эгоизм — вот почему все они перлись сюда как мухи на мёд, и нам «подарочек» принесли. Пусть спасибо скажут за то, что бочонки с чистой кипяченой водой им на корабли шлюпками переправляем: у нас так-то есть полное моральное право тупо сжечь их нашим замечательным Греческим огнем.
Атмосфера в порту за эти дни изменилась. Исчезли даже тихие голоса, испарилась вызванная непривычным образом жизни, регулярная в первые дни, ругань. Работа для всех стала привычной, и лишних напоминаний и разборов не требовалось. Люди почти все время молчали, будто боясь разбудить даже не больных и спящих, но мертвых. Запахи дыма, миазмов и уксуса стали привычны настолько, что никто уже и внимания на них не обращал.
Мне и лекарям понятно, что первая, самая страшная волна уже схлынула, но говорить об этом людям я и сам не буду, и врачам строго-настрого запретил. Сейчас народ напуган и от этого дисциплинирован, что прямо сказывается на