Железнова даже не напряглась. Просто приняла подарок и в одно касание сбросила мяч вниз, туда, где никого не было.
Одиннадцать-шестнадцать.
Вставай, сказала себе Катя. Она не помнила, когда успела упасть. Вставай, чёрт тебя дери.
Встала. Мир качнулся, потом выровнялся. На противоположной стороне площадки «Птицы» собрались в свой кружок — быстро, привычно, как будто дышали. Кто-то что-то сказал, и Бергштейн рассмеялась, запрокинув голову.
Они даже не устали.
Это нечестно, подумала Катя. И тут же оборвала себя: нет, это честно. Это и есть — честно. Их шестеро, и они играют вшестером. А ты одна, и ты играешь одна. Математика.
Двенадцать-восемнадцать.
Она забила ещё одно очко — каким-то чудом, каким-то невозможным усилием воли. Выпрыгнула выше, чем могла, ударила сильнее, чем должна была, и мяч прошёл между рук блокирующих, как пуля.
Но радости не было. Только усталость. Только свинец в ногах и огонь в груди.
Тринадцать-двадцать.
Где-то на трибунах кричали — кажется, за неё. Кто-то скандировал «Ду-ся! Ду-ся!», но голоса доносились как сквозь вату, далёкие и ненастоящие. Катя не слышала их. Она слышала только своё дыхание — хриплое, рваное — и стук сердца в ушах.
Ещё пять очков, подумала она. Всего пять. Может, я успею. Может, если я буду играть идеально…
Четырнадцать-двадцать два.
Шарина — та самая Шарина, которая «плохо принимает» — вдруг приняла. Чисто, точно, красиво. Мяч лёг прямо на руки Зубовой, та подвесила, и Крылова ударила — не в аут, не в блок, а в площадку.
Катя моргнула. Посмотрела на Шарину. Та отвернулась, но в развороте её плеч было что-то… не совсем враждебное.
Они могут, поняла вдруг Катя. Они могут играть. Просто не со мной.
Эта мысль была такой простой и такой очевидной, что захотелось рассмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое сразу.
Пятнадцать-двадцать три.
Ещё два очка, думала Катя. Им нужно ещё два очка.
Подача. Мяч летит в её зону. Она бросается — и понимает на полпути, что не успеет. Тело, которое столько лет слушалось беспрекословно, отказало. Ноги не оттолкнулись так, как должны были. Руки не дотянулись так, как всегда дотягивались.
Мяч упал в полуметре от неё.
Шлепок. Свисток.
Пятнадцать-двадцать четыре.
Один.
Катя поднялась. Медленно. Тяжело. Посмотрела на табло, хотя знала, что там увидит. Посмотрела на «Птиц» — они не праздновали, не кричали, просто стояли на своих местах, готовые закончить то, что начали.
Подача Синицыной. Сильная, крученая, в самый угол. Меркулова бросилась за ней — и достала, каким-то чудом достала, мяч взмыл вверх, Зубова подхватила, Крылова разбежалась для удара…
Блок.
Тройной блок «Птиц» — Железнова, Кондрашова и кто-то ещё, Катя не разглядела — вырос над сеткой как стена. Мяч отскочил назад, закрутился, полетел вниз.
Катя бросилась. Вытянулась. Пальцы коснулись кожаной поверхности — почти коснулись — но мяч проскользнул мимо и ударился о площадку с глухим, окончательным звуком.
Свисток. Длинный, финальный.
Пятнадцать-двадцать пять.
Катя лежала на полу и смотрела в потолок.
Сверху горели лампы — яркие, безжалостные. Где-то играла музыка, кто-то что-то объявлял в микрофон, трибуны гудели, но всё это было далеко, в другом мире, в другой жизни.
Она проиграла.
Не команда проиграла — она. Лично. Потому что команды не было. Были шесть человек на площадке, и пятеро из них старались держаться от шестой как можно дальше.
Катя закрыла глаза.
Над ней склонилось чьё-то лицо — Глебова, кажется. Губы шевелились, но слова не доходили. Потом лицо исчезло. Потом появилось другое — Нина Сергеевна, нахмуренная, встревоженная. Её рука легла на плечо, потянула вверх.
— Вставай, — голос тренера пробился сквозь вату. — Нельзя лежать. Вставай.
Катя встала.
На той стороне площадки «Птицы» выстроились в линию для рукопожатий. Традиция. Ритуал. Победители и проигравшие проходят вдоль сетки, касаются ладоней, говорят что-то вежливое и пустое.
Катя встала в строй — последней, потому что ноги всё ещё не слушались — и побрела вдоль сетки. Чужие ладони касались её руки — мимолётно, формально. Чужие лица мелькали перед глазами — все на одно лицо, все одинаково чужие.
А потом перед ней оказалась Волокитина.
Капитан «Птиц» остановилась на секунду дольше, чем нужно. Её ладонь задержалась в руке Кати — крепкая, сухая, уверенная. И она сказала:
— Хорошая игра.
Не «мы победили». Не «повезло нам». Просто — «хорошая игра». Два слова. И кивок — короткий, уважительный.
Катя открыла рот, чтобы ответить, но Волокитина уже шла дальше, и момент прошёл.
За ней — Бергштейн, маленькая неугомонная либеро. Улыбнулась — не насмешливо, просто улыбнулась — и легонько сжала Катину ладонь.
За ней — Железнова.
«Гений поколения» смотрела прямо, без вызова, без превосходства. В её глазах было что-то, чего Катя не ожидала увидеть. Не жалость — Железнова не из тех, кто жалеет. Что-то другое. Признание, может быть. Одного хищника другим.
— Держись, — сказала Железнова. Тихо, так, чтобы слышала только Катя.
И пошла дальше.
Глава 11
Глава 11
Вода капала из крана. Кап. Кап. Кап. Катя сидела на деревянной скамейке в углу раздевалки и считала капли. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Бессмысленное занятие, но оно помогало не думать. Не думать о счёте на табло. Не думать о лицах партнёрш. Не думать о том, как круг распался, не успев собраться.
Двадцать три. Двадцать четыре. Всё тело болело. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждый сустав. Бёдра гудели от бесконечных прыжков. Плечо, которым она приложилась о площадку в том безумном броске за мячом, пульсировало тупой болью. Колени саднили — она даже не помнила, сколько раз падала за этот матч. Пять? Десять? Двадцать?
Она отдала всё. Всё, что у неё было. И этого оказалось недостаточно. Вокруг было тихо — той особенной, вязкой тишиной, которая бывает только после поражений. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Только звук капающей воды и шорох одежды.
Шарина переодевалась у дальнего шкафчика, повернувшись спиной ко всем. Движения резкие, нервные — футболку стянула рывком, бросила в сумку не глядя. Но в какой-то момент её руки замерли. Она стояла так секунду, две, три — голая спина, опущенные плечи — а потом медленно, очень медленно обернулась.
Их глаза встретились. Катя ждала злости. Ждала того же «пошла ты», брошенного на площадке. Но Шарина